— Здесь остановите.

— Так до дома-то еще…

— Здесь.

Я расплатился и сошел. До крыльца было минуты три пешком, и я хотел вернуться на своих двоих. Лавка не могла меня слышать, но квартал вокруг себя она видела всегда, и вскоре я уже стоял посреди этого квартала, шагах в пятидесяти от своей двери.

Я поднял правую руку и помахал дому. Так машут окну, когда знают, что за окном кто-то есть.

Дверь была еще закрыта, когда я пошел. Я не успел дойти и до середины, как она открылась, и на крыльцо вышла Варя.

Она сошла с крыльца спокойно, так же пошла мне навстречу, и только когда мы сошлись, я увидел, какое у нее лицо. Белое в красных пятнах, она за этот день, кажется, понервничала на год вперед.

— Целый, — сказала она наконец.

— Да.

Она взяла меня под руку, и мы пошли к двери уже вдвоем, все также не торопясь. Внутри, за дверью, она сразу стала другая: ткнула меня кулаком в бок, прижалась и обняла так крепко что я на секунду потерял возможность дышать.

[Ну наконец-то. Я с обеда не знаю, куда себя деть! Милый, добро пожаловать!]

— Спасибо, Лад, — прошептал я.

Я подошел к прилавку.

Хоня лежал там, где я его оставил утром, в той же позе, лапой на крышке. Мне показалось, что он не шевелился весь день, хотя это, конечно, было не так.

Я приподнял лапу, и он позволил, только посмотрел на меня так, будто хотел спросить, стоило ли оно того. Часы были теплые, почти горячие, нагрелись за день под лапой. Я положил их в карман, и в голове сразу перестало быть пусто.

Они были все здесь, в первом зале, ждали меня. Ася у окна, Илья у стеллажа с какой-то железкой в руках, которую он, видимо, не знал, куда деть. Зоя у кассы. Даша у двери в комнату бесед, в переднике. Сема посреди зала.

— И? — спросил Ася.

— Ну, я живой, как видишь.

Сема вдруг резко хлопнул в ладоши, выбивая из помещения эту явно затянувшуюся паузу.

— Стол готов. Все готово, — сказал он. — Пойдемте ужинать.

Наверху стол был накрыт с запасом человек на десять.

Сема сам сел едва ли не последним и первые минуты все равно не ел, а смотрел, кто что взял. Потом взял хлеб, начал резать и раздавать желающим, и я понял, что день и правда кончился. Даша принесла пирог на деревянной доске, и поставила его на край стола.

Илья не выдержал первым.

— Копии пригодились?

— Да, насколько мне известно, хотя о том, сколько именно пришлось использовать, можно будет говорить немного позже.

— А как вообще прошло? — спросила Зоя.

— Не без происшествий, — вздохнул я. — И перевес в мою сторону был небольшим совсем. Но в итоге все, что мы готовили, сработало как надо.

Она кивнула. Длинно рассказывать не хотелось. Что в зале считали шарами, а города принимали по машинке, что линию попробовали заглушить и это не вышло, что в итоге присягали все, и Жгутов тоже, но ему это далось труднее остальных.

— Ешь, — сказала Зоя. — Глава рода, а сидит с полной тарелкой, как приказчик у кассы.

[Петя.]

Я не поднял головы.

[Ты мне обещал. Вчера и еще месяц назад. Что займешься этими двумя, Навским и Устюговым. Я бы не ждала, пока они сами что-нибудь сделают. Я бы начала с тех, кто у них бывает в гостях и у меня ходит в покупателях, таких полгорода, и каждому ты можешь сказать по одному слову.]

«Будет. Все будет. Но не сегодня».

[Я и не говорю, что сегодня. Я говорю, что ты мне пообещал.]

— Пусть ест, — сказала Варя. Она сказала это всем сразу, не поворачиваясь, и Зоя, которая открыла было рот, закрыла его. — Все вопросы завтра.

Ася посмотрела на меня.

— Вообще у меня тоже есть что рассказать. Про северо-восток.

— Рассказывай.

— Точно? — она покачала головой. — Это долго, и это совсем не праздничное.

— Расскажи. Мне нужно отвлечься.

— Ну хорошо. Даш, ты тоже послушай…

Ужин обещал затянуться. Сема встал зажечь лампу, хотя за окном над прудом было еще светло, зажег ее, сел обратно и наконец положил себе супа.

Первые дни я ждал шума, но его не было. Утром я шел к магографу раньше, чем Зоя открывала дверь, и просто стоял и ждал, но лента не шла. Ни одного письма, ни одного визита, ни одной записки с чужой печатью. Никто не оспаривал ничего.

Единственная лента, которая пришла за эти дни, пришла из Москова. Я узнал ее, едва взглянув, по подписи: одна буква в конце. Виктор Морозов, банкир, тот самый, чей банковский дом стоял теперь на Большой площади в Москове.

«Поздравляю. Теперь, надеюсь, ты с ними разберешься. Что будет с теми, кто весной закрывал кредиты? В.»

Я ответил в тот же день, так же коротко: скоро попрошу о деле. О каком, не написал.

Остальное время я просто работал. Заказ двора лежал у меня с февраля, архив малой канцелярии, четыре двери и хранилище, и срок на нем стоял «к лету», а лето уже наступало. Двери я закончил еще до выборов, хранилище доделывал теперь, несколько дней подряд, не выходя из мастерской. К концу недели работа была готова, и Леонид Карпович, приказчик, отправил во дворец уведомление, что мастер закончил.

Через контору на Торговой я нашел поверенного, человека, который никогда не слышал ни о Смарагдовых, ни обо мне, и поручил ему купить дом на Байкале, там, куда вел коготь. Достаточно большой, чтобы туда смогла переехать Лавка.

Денег хватало: своих, а теперь и тех, которыми мог распоряжаться глава Грани. Следа рода в этом доме я оставлять не хотел, для того и чужой человек с чужим именем.

А через пару дней пришел посыльный от князя. Молодой человек в штатском, со спокойным лицом, назвался не по имени, а по тому, от кого пришел: от князя Глеба Андреевича Романова. Того самого, что отдал Лавке заказ двора.

— Работа по архиву принята, — сказал он. — Его сиятельство просил передать вам благодарность. И еще он просил передать, что Ее Величество желает видеть мастера. В следующую среду, в четыре часа. За вами пришлют.

Вторая встреча с императрицей, уже как главы Грани.

Ложа и престол столетиями делали вид, что другого не существует. Прямо позвать главу Грани двор не мог, это значило бы признать, что Грань есть. Но мастера, который только что сдал работу, позвать можно было в любой день. И мастер мог прийти.

Я стоял у прилавка и думал о том, о чем главе Грани думать было не принято: о короне. Навский и Устюгов, две Грани против одного Изумруда означали войну родов, которой я не хотел.

И о том, что над всеми Гранями, сколько их ни есть, стоит еще одна, та, что носит корону, и она сильнее любых двух. И что, если эта сила захочет сделать ход, Изумруда в этом ходе никто не увидит.

Явский позвал меня сам, запиской, за два дня до среды.

Говорить он позвал к себе, в те же три комнаты за Священной рощей. Окно было открыто, и из рощи тянуло теплом и пылью. Во дворе кто-то стучал по железу, не торопясь, с перерывами.

Парская сидела у стола, спиной к окну, и когда я вошел, не встала, только кивнула. Жгутов сидел тоже, но не у стола, а у дальней стены, на стуле, который для этого разговора, похоже, принесли из другой комнаты. Он посмотрел на меня, когда я вошел, и отвернулся.

— Садись, глава, — сказал Явский и сам сел первым. — Чаю не предлагаю, остыл. Вопрос у нас один. Что ты хочешь от нас?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Бывает. Я хочу, чтобы род жил, как жил. Я не собираюсь ничего менять, Иван Архипович. Но…

— Всегда есть «НО»… — буркнул Жгутов.

— Есть еще Навский и Устюгов, — договорил я.

Явский поморщился, как от застарелой зубной боли.

— Я так и думал.