— Я сказал залу, что за Смарагдовых решают Смарагдовы. Эти двое решали за нас слишком долго. Можете считать это местью, мне и правда хочется поквитаться с ними за то, что из-за них перенесли мои родные. Но также это для того, чтобы в следующий раз им не пришло в голову к нам соваться. Вернее, для того, чтобы следующего раза не было вовсе.

— Петр Алексеевич, — спокойно произнесла Парская. — У Топаза людей больше, чем у нас. У Жемчуга денег больше, чем у Топаза. Вы хотите ответить сразу двоим, которые сильнее нас даже поодиночке, и говорите мне, что род будет жить, как жил. Так не бывает. Я хочу знать, чем за это заплатит род.

— Ничем не заплатит.

— Это не ответ.

— Это именно он, Любовь Ильинична. Никого из рода под удар я не поставлю. Ни один не поменяет своих дел, не закроет лавку, не уедет из города и не подпишет ничего, чего не подписал бы без меня. Войны родов не будет. Если хоть одно из этого окажется неправдой, вы оба, — я посмотрел на Явского, — будете иметь полное право сказать мне об этом в лицо, и я соглашусь и приму меры.

— А способ?

— Способ есть. Но пока что мне нужно его доработать. Вы узнаете обо всем первыми в роду, я обещаю.

Она помолчала. Во дворе опять ударили по железу, и в перерыве между ударами было слышно, как в роще кричит какая-то птица.

— А платить, если он не сработает, будем мы?

— Он сработает, — улыбнулся я. — Я выиграл в одиночку против вас троих, неужели вы думаете, что с вашей помощью я не справлюсь с Навским и Устюговым?

— Это точно не хвастовство и бравада, Петр Алексеевич? — нахмурилась она. — Не самоуверенность, вызванная победой на выборах и становлением главой Грани?

— Это уверенность в себе, — пожал я плечами. — Точно та же, с какой я шел на выборы. Если считаешь, что можешь провалиться, то шансы на это резко возрастают. Самоуверенность — это недооценивание противника и переоценка собственных возможностей, а не твердое заявление о том, что победишь.

Она смотрела на меня долго, и я не отвел глаз. Потом повернула голову к Явскому, передавая ему слово.

— Я скажу о своем, — начал он. — У меня предприятия. Несколько десятков. Если ты начнешь, Петр, и они ответят, то первое, что они сделают, это ударят по ним, а также по всем остальным, кто на виду. Я не прошу меня беречь, я все-таки не барышня. Я прошу знать заранее. За день, за неделю. Чтобы я успел своих людей отвести.

— Я ведь сказал, что вы узнаете первыми, что за недоверие?

— Вполне обоснованное.

— Зря. — Я покачал головой. — И давайте разберемся с этим на берегу. У вас троих на меня были свои планы, в которых одним из вариантов было мое убийство. Я это знаю, вы это знаете, и не удивительно, что между нами нет большой дружбы. Но теперь я — глава Грани, а вы — старейшины Грани. В делах, касающихся Грани, мы на одной стороне, что бы ни было. Я не пойду против вас, не стану ничего от вас скрывать, если это сделает хуже или даже если не сделает лучше, и от вас жду того же. Это не вопрос присяги, что вы принесли, а вопрос доверия и искренности. Иван Архипович знает, о чем я говорю.

Явский поморщился.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен.

— Я тоже, — кивнула Парская.

— Я тоже, — подал голос Жгутов.

— А вас никто и не спрашивал, — улыбнулся я ему обезоруживающей улыбкой.

— Векселя, — сказала Парская. — Чтобы вы знали. Топаз после нашего протеста вернул их держателям. Все, какие скупил. Сам, без запроса. Я получила подтверждение уже из более чем двадцати городов. Похоже, после назначения вас главой они все-таки решили, что настолько наглые методы использовать не стоит.

Это было, конечно, хорошо. Но это не значило, что Навский и Устюгов не готовили ничего больше. И пока они думают и планируют, мы должны были ударить первыми, и ударить так, чтобы ответной атаки не последовало уже никогда.

— Тогда последнее, — сказал я. — Тенишев. Предатель.

Жгутов у стены не шевельнулся. Явский поднял голову.

— Мы его не трогаем, — сказал я. — Я помню, что вы хотели пойти к нему еще в апреле, Иван Архипович. Я и сейчас прошу не ходить. Он мне полезнее на свободе. Когда его можно будет обвинить, я скажу.

— Хорошо, — сказал Явский.

Парская кивнула. Жгутов после моего комментария просто сидел у стены, с руками на коленях.

За мной прислали закрытую карету без герба, и во дворце меня провели тем же путем, что и два года назад: аллея, ворота, залы один за другим, паркет, по которому было неудобно идти быстро, настолько он был скользким.

Провожатый, молодой придворный в темном, за всю дорогу не сказал мне ни слова. У простой двери в конце коридора с ковром он остановился, открыл ее и остался снаружи.

В комнате было очень жарко, как и тогда. Это я помнил очень отчетливо. Помнил и кресла, друг против друга, с вытертыми до нитки подлокотниками, и напольные часы у стены. Они не шли и сейчас, и стрелки, насколько я мог судить с порога, застыли на том же самом месте, где я их видел тогда.

Она сидела у окна. Елизавета Александровна, императрица. Сейчас ей уже было почти девяносто.

— Ваше Величество, — сказал я от двери.

— Садитесь, Петр Алексеевич. Я вас тогда просила без титулов, вы, наверное, забыли. Архив мне показали. Хорошая работа. Мне сказали, двери не открыть, даже если знать, как.

— Если знать, как, можно открыть все, Елизавета Александровна. Просто это долго.

— Вот это честно. И поздравляю вас. Я ведь правильно понимаю, что вы стали главой Изумруда?

Я сел. Кресло скрипнуло.

Откуда она это знала, я спрашивать не стал. У двора были свои глаза.

— Правильно, Елизавета Александровна. Спасибо.

— Тогда я вам скажу, зачем вас позвала. Грани, Петр Алексеевич, держатся от этого дома в стороне уже давно. Несколько сотен лет. Они считают, что мои предки взяли не свое. Это их право так считать, и мы это право уважаем, они не мешают нам, мы не мешаем им. Но теперь ситуация поменялась, у Изумруда впервые за почти три сотни лет появилась голова. И я хочу понять, куда она смотрит.

— Изумруд против короны не пойдет, если вы об этом. И я не собираюсь дальше вести ту же политику, что вели Грани в прошлом. На мой взгляд для всех будет выгоднее, если Грани Изумруда и Бриллианта начнут сотрудничать.

— В какой же форме? — улыбнулась она, уже явно зная ответ, но позволяя мне назвать все вслух.

— Навский и Устюгов. Топаз и Жемчуг. Они уже подпортили лично мне немало крови, а этой весной они мешали моему роду голосовать: закрывали кредиты, скупали векселя, ломали то, до чего дотягивались. Они проиграли, но они не остановятся.

— Хотите, чтобы я помогла их уничтожить?

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — Я не хочу войны между родами, а уж война родов против короны — это и вовсе кошмар наяву. На эту парочку мне плевать, но в их Гранях состоят люди, которые просто вынуждены исполнять их приказы, обычные, хорошие люди. На любой войне в первую очередь страдают именно такие, и я не прощу себе подобных потерь.

— Тогда чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы они перестали быть вдвоем. Навсегда. Без крови, без скандала и без больших потерь для кого бы то ни было, кроме них самих.

— И при чем здесь я?

— При том, что силой одного только рода Смарагдовых этого, к сожалению, не сделать. Мой план предполагает множественные и повсеместные «атаки», хотя по сути это будет выглядеть совершенно мирно. У короны должны быть сотни и тысячи предприятий и контрактов. На лес, на металл, на перевозки, на то, что строит и покупает государство. Часть из них у людей Топаза. Часть у людей Жемчуга. Я прошу, чтобы в ближайшие месяцы казенные предприятия начали передавать подряды от первых ко вторым. Преимущественно крупные. Мелкие трогать не стоит, чтобы ни один лавочник не остался без дела из-за того, что двое больших дяденек не поделили мир. И это не должно быть тотальным переходом, иначе уже Жемчуг не справится, и многие потеряют работы. Да и настолько масштабные изменения не нужны, если честно.