— На запасном пути. В тупике, где и так ничего не стоит.

— У меня нет пути, где ничего не стоит.

— Тогда на том, где стоит меньше всего.

Он посмотрел в окно, на зеленые вагоны, потом на Илью, потом снова на меня. Я видел, что он ищет, как отказать, и не находит, и помог ему не найти.

— В дело Ильи уже вкладываются Морозовы, знаете таких? Ну и я, разумеется, тоже. Если идея Ильи выгорит, ваша станция войдет в историю как место, где впервые испытали инновационную технологию, способную перевернуть с ног на голову логистику всей планеты. А если не пойдет, вы потеряете один тупик на два месяца.

Он подумал, потом сел, наконец, и показал нам на стулья.

— Запасной путь номер четыре. Тупиковый, за вагонами. Только он, и ни шага на другие. Движению не мешать ни на минуту: если из-за вас встанет хоть один состав, хоть на пять минут, я вас выставлю обоих, барон вы или не барон.

— Спасибо, — сказал Илья, не зная, куда деть руки. В итоге он сунул их в карманы, вынул, взялся за край стола, отпустил.

Мы вышли на пути. Илья дошел до четвертого запасного, присел на корточки у рельса, положил на него ладонь и так сидел, пока я не позвал.

[Посмотри на него. Он сейчас этот рельс поцелует.]

В середине апреля, когда окно в кабинете я впервые за весну открыл на весь вечер, пришла магограмма от Явского.

Явский писал по-своему, без лишних слов. Топаз на протест ответил, что вмешательства в дела чужого рода старейшины не признают, Дольский, по их словам, действовал частным порядком, и банку Дольского велено скупку векселей прекратить, что он и сделал. В их Ложе теперь говорят, что Дольский полез в чужой род, и этого ему не простят, но на этом все.

[Они сказали «мы тут ни при чем», и это ответ?]

— Другого от старейшин не приходилось и ждать.

[А Навский?]

— Вышел сухим из воды, опять же, как и ожидалось.

[Но это ведь ненадолго?]

— Уже совсем ненадолго, — кивнул я.

К сожалению, давление не кончилось, да и не могло кончиться окончательно, пока в деле участвовал так и не засветившийся нигде Устюгов. Я взял тетрадь и пошел по ней карандашом, по столбцам, заново.

Твердых «за» не прибавилось. Их даже скорее всего стало меньше: эта ситуация испугала многих, даже тех, на кого эти двое не сумели надавить. Мне все еще нужно было больше половины сомневающихся.

Это началось раньше, чем пришел ответ Топаза, в первых числах апреля, когда я еще не знал, что старейшины Топаза не скажут ничего.

Утром Лавка стояла в Грозове. Лед с канала сошел неделю назад, вода стояла темная и высокая, по тротуару скребли лопатой. Я разбирал за прилавком вчерашнюю почту, и в девять с четвертью дверь открылась и вошла Аделаида Кирилловна Верещагина, а за ней кучер с ящиком.

Ящик он нес перед собой, очень аккуратно и бережно. Я сразу показал на комнату бесед. Он поставил его на стол, поклонился и вышел, а Верещагина села на стул рядом с ящиком, так, чтобы он был между нами.

— Старейшины перед выборами проверяли линии связи, — сказала она. — Со всех машинок разом, пробная передача. Вчера проверяли. Эта, грозовская, ответила мусором.

— Давно она у вас?

Машинки для голосования нужны были именно для этого: отправить от человека, имеющего право голосовать, зашифрованное в том числе и от самих участников Ложи, чтобы не было известно, откуда оно пришло, послание «за» или «против».

— Я подняла ее из подвала, в первый раз за все годы, что являюсь старшей Грани в городе, и села за нее сама. Набрала, что положено, но в столице получили набор знаков, который никто не смог прочесть.

Я посмотрел на ящик. Старая работа, темное дерево, латунь по углам потерта до красноты, крышка на двух защелках.

— Она могла просто состариться?

— Кто ее знает? — она пожала плечами. — Еще раз говорю, мы ведь ими никогда не пользовались, раз главы не было. Они должны быть в каждом крупном городе по правилам, но, как бы, сами понимаете, следить за ними особо некому. Если она сломана окончательно, машинку спишут и пришлют новую. По крайней мере, они должны так поступить. Но не думаю, что у Ложи их безграничный запас.

— И что, если не будет запасной?

— Голосовать Грозов поедет туда, где есть еще одна. Ближайшая — Верхневолжск.

— Это не ближний свет.

— Не ближний, и часть, конечно, не поедет, — сказала она тяжело. — А я обещала вам, что Грозов придет весь.

Не за починкой она приехала, или не только за починкой.

— Иван Архипович велел везти ко мне?

— Иван Архипович велел показать вам. — Она чуть помолчала. — Но чинить не позволил, чтобы потом никто не подумал и не смог заявить лишнего.

[Он тебя бережет или себя?]

Обоих, как подумал я. И правильно делает.

— Смотреть буду при вас, — сказал я. — И только при вас.

Она кивнула.

— Знала, что вы поймете правильно.

— Тогда идемте, — сказала она и встала первой. — Где у вас смотрят такие вещи?

Ящик она взяла сама и не дала мне даже потянуться к нему, хотя ей явно было тяжко. Я открыл дверь в коридор и пропустил ее вперед.

В мастерской она поставила ящик на верстак и отступила на шаг, но не дальше.

Я отщелкнул крышку, достал монокль.

Внутри была наборная доска, а под ней пластина с контуром шифровальной передачи, и контур этот сполз. Линии лежали не там, где их клали. Человек, который вообще не разбирался, сказал бы «сломана». Тот, кто понимал побольше, сказал бы «дрейф контуров» — то же, что было с образцом номер сорок семь из проекта «Стальной Клык». Но я четко видел, что, хотя это и походило на дрейф, было сделано рукой человека. А значит правильный ответ был: «Сломали, выдав за дрейф».

[Я вижу контур. Я вижу, что он сполз. Я не понимаю, что в нем не так.]

«Он ровный. Каждая линия ушла на одну и ту же долю, в одну сторону, как по линейке. Настоящий ползет вкривь, туда, куда тянет сама вещь».

[О! Точно! Ну, все, Петя, мне пора на пенсию, что ли?]

«Не раньше меня уйдешь», — хмыкнул я.

Я убрал монокль и выпрямился. Верещагина ждала, не меняясь в лице.

— Это нарочно, Аделаида Кирилловна.

Она не ответила сразу. Она посмотрела на машинку, потом на меня, и рука ее, лежавшая на краю верстака, сжала этот край так, что побелели костяшки.

— Кто? — сказала она.

— Не знаю. Пока.

— Петр Алексеевич. Это стояло у меня в подвале. Ключ у меня, у меня одной, и даже кошка туда не ходит.

— Кто-то ходил.

— Вы это действительно видите?

— Контур сдвинули. Чтобы это доказать, нужно найти виновного, а для этого мне нужно внимательно изучить контуры, чтобы попытаться понять характерный почерк. Так что машинка должна побыть в мастерской. Вы что думаете по этому поводу?

— Если вы не против, чтобы исключить любой шанс того, что потом это как-то обернут против вас, я останусь на столько, на сколько вам понадобится. Все равно я уже на пенсии, — улыбнулась она.

— Благодарю вас, — кивнул я. — Если мы сможем доказать, что Топаз или Жемчуг причастны еще и к мухлежу с голосовальными машинками, им точно придется очень долго и старательно извиняться.

Я выписал в один столбец всех известных мне грозовских мастеров, кто умеет состарить контур так, чтобы даже знающий человек принял это за дрейф. Вышло человек двадцать. Это была тонкая работа, и в Грозове я знал всех или почти всех, кто на нее способен, потому что за три года все они хоть раз что-то у меня покупали, или чинили, или спрашивали совета, или еще что-то.