Дальше было просто, хотя и долго. Тот, кто это сделал, должен был в эти недели быть в городе, так что тут нужно было наводить справки. И постепенно начал вычеркивать имена.

Друзей не вычеркивал сразу, хотя рука тянулась: друга могли попросить о пустяке, не объяснив, что за пустяк. Несколько грозовских утр ушло на то, чтобы от двадцати остались трое самых вероятных кандидатов, и еще пара дней, чтобы обойти двоих из них.

С этими двумя все было ровно. Я умел читать людей и, если только они не были мастерами не только артефакторики, но и конспирации, это были не они.

К третьему я пошел на очередное утро, через мост, по еще мокрому городу. Мастерская его стояла в переулке за Гранильным рядом. Дверь была открыта, чтобы вытягивало кислоту.

Он работал один. Лет под шестьдесят, сутулый, пальцы в коричневых пятнах от кислоты, ногти короткие. Звали его Питер, он был эмигрантом и, по сути, моим тезкой. Очень хороший мастер. На столе у него лежала подложка под старинный замок, и я даже издали видел, насколько тонка эта работа.

Я заказал ему еще одну такую же. Мы поговорили о толщине, о сплаве. Он сказал серебро, я сказал медь, он объяснил почему серебро, и я согласился. Он назвал цену. Я не стал торговаться.

— И контур мне сделайте под старину, — сказал я. — Чтобы было ощущение, что он уже начал течь.

Игла у него остановилась над замком. Потом пошла дальше, по той же линии, и он довел ее до конца, медленно, и только тогда положил.

— Да, такое можно провернуть, но это будет стоить дороже.

— Это не проблема, — кивнул я. — Меня только интересует, не потеряли ли вы навык для подобного. Когда в последний раз вы практиковались в состаривании контуров?

Он посмотрел на дверь, потом на меня.

— Подложку я вам сделаю, Петр Алексеевич. Если вы за подложкой.

— Не только за ней.

— Что вы хотели? — он потер переносицу.

— Вещь, которую вам приносили старить до нерабочего состояния, — сказал я, — унесли из чужого подвала. Хозяйка не знала.

Он встал, прошел мимо меня и закрыл дверь, но не сел, остался у двери.

— О какой вещи мы говорим?

— Вы знаете. Шифровальная машинка-магограф.

— И она, что, украденная?

— Ну, с учетом того, что ее вернули на место, сложно так утверждать, но это точно было без спроса.

— Откуда я могу знать, что вы мне не врете?

— Мы с вами уже давно знакомы, Питер, — улыбнулся я. — Я вам когда-нибудь врал?

— Мне сказали, это розыгрыш, — сказал он, подумав. — Старая вещь, надо сделать еще старее. Показали даже бумагу о владении, хотя я в ваших законах не особо силен и не скажу, что точно был уверен в ее подлинности. Но мне-то что. Я бы не взялся, если бы знал.

— Я вам верю. Кто платил? Чем?

— Чеком. Инвестицинного Банка Залива, — это был банк Дольского. Похоже, он решил, что теперь ему уже нечего терять. — Лет пятидесяти, сухой. Высокий. Седина, стрижен коротко. Говорит тихо.

— Какие-то украшения?

— Перстень, — Питер кивнул. — Камень зеленый.

— Ящик он сам приносил?

— Нет. Слуга, ночью. И забрал он же, утром через день. Молодой, в ливрее без галунов. Шрам на подбородке. — Мастер провел пальцем у себя наискось. — Вот так.

— Понятно, — кивнул я.

— А мне теперь что?

— А что вам? — переспросил я.

— Ну… вы доложите?

— Ваше преступление только в том, что вы не умеете определять подлинность документов, — улыбнулся я. — Состаривание контуров — это не преступление. Не волнуйтесь, Питер, ничего с вами не будет. Я пришел расспрашивать, потому что это дело касается меня лично, и очень для меня важно. Не более того.

— Понятно, — от глубоко выдохнул. — Ох… я что-то прямо перепугался. Подумал, мало ли, что я в той машинке мог непоправимо сломать… м-да. — Он еще раз вздохнул и погрозил мне пальцем. — А вы хороши! Этот тон… я прямо вспомнил далекую молодость.

— И что там было?

— Что-то незаконное, — хмыкнул он.

— Не обижайтесь. Я не мог быть уверен, что вы не заодно с теми людьми.

— Понимаю-понимаю, можете не объяснять! — он замахал руками. — Если хотите мне как-то отплатить — пригласите на ужин. Я бывал у вас всего однажды, но стряпня Семена мне до сих пор иногда снится.

— А чего не сказали раньше? Приходите, конечно, будем рады вам в любой день! Только на ужин не получится. Вы, похоже, не в курсе, но моя Лавка сейчас курсирует между Грозовым и столицей, и здесь мы только с восьми и до двух.

— Курсирует? Я, может быть, неправильно понял? Это как вообще?

— Долго объяснять, — хмыкнул я. — Если хотите, приходите к двум, погуляете по столице и потом сможете у нас поужинать, а завтра вернетесь к работе.

Его лицо невероятно забавно вытянулось.

— Вы не перестаете меня удивлять… я обязательно приду, ловлю вас на слове.

— Будем обязательно ждать, — кивнул я.

Вот на ужине Лада на всякий случай его проверит, чтобы гарантировать непричастность.

Он встал и открыл дверь обратно на улицу.

Шрам на подбородке курьера Верещагина узнает, это будет ее человек, я почти не сомневался. Заказчика я так по описанию не узнавал, но перстень почти наверняка означал, что он из Смарагдовых.

Разумеется, у Навского и Устюгова не могло не быть кротов в Грани Изумруда. Как же они мне надоели… Надо будет спросить Верещагину, может быть она узнает по описанию и заказчика тоже.

Верещагина подошла к двум, магограмму я послал ей утром. Леонид Карпович открыл ей дверь и посмотрел на меня, и я кивнул на комнату бесед.

Ящик она поставила на стол и села рядом с ним, как в прошлый раз. До перехода оставалось немного.

— Вы нашли, — сказала она. Не спросила.

— Нашел, у кого делали. Кто, не скажу, и не просите. Он свидетелем не пойдет. Работу делали за одну ночь. Ящик принесли вечером и забрали утром.

— Кто принес?

— Молодой человек. Шрам на подбородке, наискось, вот так.

Палец я провел по своему подбородку ровно также, как это сделал Питер. Она смотрела на мой палец, и я видел, как у нее дернулась щека.

— Это мой, — сказала она. — Он у меня в доме с мальчишек.

— Платил не он. Лет пятидесяти, высокий, сухой. Седой, стрижен коротко. Носит перстень с изумрудом.

Она не переспросила ни слова. Она сидела и смотрела на ящик, и я ждал.

— Олег Глебович, — сказала она.

Я ничего не ответил. Она подняла глаза.

— Тенишев. Вы его видели. Он из нашей Ложи, из грозовской.

Я развел руками. Всех подряд я помнить был не в силах.

— Тогда что?

— К Явскому. Сейчас. С машинкой, при нем и при вас, пока она такая, как есть.

— Сейчас?

— Лавка уходит вот-вот.

Она посмотрела на окно. За окном был Грозов, тротуар, лужа у водостока, и ничего еще не менялось.

— Я слышала, что это так, — сказала она. — Я не думала, что когда-нибудь смогу это испытать на себе.

Объяснять я ничего не стал. Стало тихо, и под полом прошло то ворчание, что проходит всегда, глухое и долгое. Верещагина положила руку на ящик.

— Сколько это продлится?

— Около часа. Пока что у нас всех обед. Не хотите?

— Не откажусь, — кивнула она, выходя за мной из переговорной и глядя в затянутые белым маревом окна.

Явский принял нас в кабинете. Он уже знал, что машинка испорчена, но не ожидал, что мы привезем ее к нему. В кресле у окна сидела Парская. Я поздоровался с обоими. Явский сказал сам:

— Любовь Ильинична будет вторым свидетелем. При одном старейшине это все равно слово. При двух это уже запись.

— Хорошо.

— Садись. Показывай.

Стол у него был большой, с зеленым сукном, и я попросил лампу ближе. Парская, не вставая, подвинула ее сама, за ножку, и потом убрала руку на подлокотник.

Ящик я открыл, снял доску, достал монокль и активировал мастерскую на выезде.

— У нас есть доказательства того, что машинку испортили намеренно, и что к этому причастны один из слуг Аделаиды Кирилловны, а также Олег Глебович Тенишев, член Грозовской Грани. — Верещагина кивнула. — Теперь я, не в качестве наследника рода, а как обычный мастер-артефактор, починю машинку, после чего вы убедитесь, что с ней все в порядке.