— Думаю, да, — кивнула она. — Но он спрятал письма в часах, которые должны были достаться мне. Этого я не понимаю.

Я вздохнул.

— Эти часы стали спонтанным артефактом, пока он работал над ними, думая о вас, умирающий и снедаемый виной. Он был артефактором и понял это и решил использовать. Тайник должен был открыться в 13:41.

— Это время нашего первого поцелуя, — улыбнулась Парская. — Но 13:41 ведь бывает каждый день?

— Для того, чтобы открыть тайник, мне пришлось немного смухлевать, — пожал я плечами. — После того, как механизм был активован, я изучил его повнимательнее. Часы изначально не должны были работать, но, думаю, он надеялся, что вы их не выбросите в любом случае. И, находясь рядом с вами, очень медленно напитываясь вашей аурой, которые часы «помнили» благодаря ему, должны были со временем напитаться достаточно, чтобы пойти. По моим расчетам, это должно было произойти лет через пять после его смерти, плюс-минус. Думаю, он считал, что этого срока вам хватит, чтобы точно прекратить горевать, взять себя в руки, вернуться в строй и достаточно остыть, чтобы не броситься на Жгутова в самоубийственную атаку.

— Это похоже на него, но… вы поняли это просто по «таймеру»?

— Если бы у меня была тайна, которая навредила бы моей любимой прямо сейчас, но которую я не имел бы права от нее скрывать вечно, перед смертью я, вероятно, поступил бы примерно так же, — развел я руками. — Мы с вашим мужем похожи больше, чем вам кажется. А что в другом конверте?

— Он пишет про доказательства вины Жгутова. Те самые фальшивые письма.

— Жгутов мог знать, что в часах?

— Вряд ли, — Парская покачала головой. — Но он явно что-то чуял. Он спрашивал про них после похорон пару раз, помнится. А потом часы «украли». А я и поверила. Я тогда всему верила.

Она повернулась от окна ко мне.

— Я его хочу уничтожить, Петр Алексеевич. Не снять с позиции старейшины. Не опозорить. Хочу стереть его в порошок.

— Если речь не идет об убийстве, я помогу. Когда стану главой.

— Когда станете. — Она отдала мне это слово обратно. — Спасибо вам, конечно, за часы и разговор, но вы пока им не стали. А если не станете? Тогда, может быть, попробую я.

— Попробуете. Только для начала вам придется объединиться против меня со Жгутовым.

— Что?

— Явский за меня, это решено, вы это наверняка уже знаете. Гарантированно не позволить мне стать главой вы со Жгутовым сможете только вдвоем.

— Я с ним теперь в одну дверь не войду.

— Вот именно, — кивнул я. — Это первое. Второе. Если я проиграю, меня убьют, и мне уже будет все равно, так что-то, что у меня есть на Явского, я предам огласке в любом случае. Из вас троих его позиция станет самой неустойчивой и шансов стать главой у него останется минимум, а минимум в таком деле — все равно что ноль. И тогда Явский пойдет на поклон к Жгутову, а не к вам, потому что вы для него страшнее. И против них двоих вы не выстоите. Главой станет Жгутов. А даже если вы, после того боя, что вам придется устроить, сил, чтобы уничтожить его, у вас уже не останется. А если главой стану я, и вы меня в этом поддержите, он останется один против троих.

Она молчала. За окном перестали выбивать ковер.

— Жгутов должен стать первым, — сказала она. — После выборов. Раньше всего остального, что вы задумали.

— Принимаю.

Я свернул сукно. Второе письмо она так и не тронула. Пока я шел к двери, часы на ее столе дошли до своего часа, и фигурки начали свой медленный танец. Не то чтобы я прямо планировал все именно так, но поехать к ней к часу дня, уведя Лавку из Грозова раньше времени, было удачным решением.

В библиотеке Варя сидела на подоконнике и читала, то есть держала книгу раскрытой на коленях и смотрела в окно. Я лег на диван, она не обернулась. Потом закрыла книгу, не заложив.

— А одного не понимаю. Как они к тебе попали?

— Я выследил их до одного коллекционера, но мы тогда еще были в Иберии. Потом переезд, дела и все такое, я подзабыл, признаться. Когда спохватился, их уже перекупили, и я не смог быстро установить, кто. Так что я постарался активнее распространить слух в сообществе торговцев подобными вещами, что беру в починку всякие старые часы и иногда не беру денег за работу, если часы мне понравятся. Я ждал, что когда-нибудь кто-то принесет.

— А если бы не принес?

— Тогда не принес бы, — я пожал плечами. — Но ведь принес.

Варя посмотрела на меня еще, потом открыла книгу, нашла место и стала читать на самом деле.

До выборов оставалось меньше месяца.

Четвертую пластину Илья зажал сам, без подсказки, и зажал правильно: не за край, где контур выходит к клемме, а за глухую сторону. Я заметил это краем глаза и ничего не сказал. Щуп шел по латуни ровно, линия ложилась туда, куда я ее вел по памяти, хотя образца на столе не было.

Верещагина увезла машинку в Грозов наутро после починки, но той ночи, что она простояла у меня в мастерской, мне хватило: я мог бы положить этот контур с закрытыми глазами, и, честно говоря, где-то после шестой копии примерно так и делал.

— Шаг тут восемь десятых? — спросил Илья, не поднимая головы. — На прошлой был восемь, а здесь, по-моему, уже плывет.

— Восемь. Это у тебя рука плывет. Ты опять о своей дороге думаешь?

Он не стал отпираться. Рука у него, впрочем, была крепкая, лучше моей в его годы, и мысли о постороннем ей не мешали. Вслух я сказал только, чтобы он подал мне следующую пластину.

[Петя. А если такую найдут раньше времени? Ну, у кого-нибудь в городе. Это ведь ты ее сделал, а не Ложа.]

— Пока на ней нет печатей, это просто ящик. Вещь из моей мастерской, я такие могу хоть на продажу ставить. А как Явский с Парской приложат кольца, это уже не моя вещь, это вещь старейшин. Подлогом ее назвать будет некому.

[Тогда я бы их у себя держала. В стене, у себя. А в последний день разослать разом, чтобы никто не успел.]

— Нет. Они должны лежать у старших в городах, у кого машинки стоят, а речь может идти в том числе и о городах за границей, что нужно учитывать. Мы должны отправлять машинки в самые дальние точки первым делом. А если машинки простоят у кого-нибудь слишком долго, их могут найти подкупленные Навским и Устюговым слуги или еще кто. Так что все постепенно и по очереди.

Лавка не стала спорить, но я почувствовал, что ей это не нравится. Мне самому, по правде, не очень нравилось отдавать свою работу за просто так, но это было неизбежно, с учетом обстоятельств.

Илья положил передо мной пластину и сел точить щуп. Готовую копию я закрыл и поставил к стене, к трем другим.

Так прошло несколько дней. По утрам я торговал в Грозове, а после перехода, в столице, мы с Ильей закрывались в мастерской и до вечера клали контуры. Когда очередная партия была готова, я ехал к Явскому за печатями, возвращался и отправлял. Сначала в самые дальние города, чтобы дошло к сроку, потом в ближние.

Каждый ящик уходил запечатанным, с письмом от старейшин: запас, хранить до дня выборов. Старший города получал ящик и письмо и ничего больше. Что внутри и кто это сделал, ему знать было незачем, и если их собственные машинки останутся рабочими, то и использовать было не нужно.

Первую партию я привез к Явскому сам, на извозчике, четыре ящика. Парская уже сидела у него.

Печать была устроена просто. В крышку каждого ящика я заранее врезал латунную бляху, Явский грел над свечой палочку зеленой мастики, капал на бляху и прикладывал кольцо. Потом то же делала Парская, рядом, на палец правее. Мастика пахла жженым сахаром.

— Сколько еще будет партий? — спросила Парская, когда они закончили. — И когда.

— Не уверен, нужно покрыть все города, где есть риски мухлежа, а это… — я вздохнул, — много городов. Как успеем, в общем.