— Говорил.

— И что?

— И ничего. Я к вам не по личному делу.

Я положил папку ему на колени. Он не открыл.

— Ты меня не слышишь. Мне все равно, личное или чье-то чужое. Выборы пройдут, ты выиграешь или проиграешь, и тогда мы поговорим. Ну… либо я поговорю с твоей могилой. А до того не приходи.

— Иван Архипович. Если то, что лежит в этой папке, мое дело, порвите ее и выгоните меня. Я уйду, слова не скажу. Но мне кажется, что чужая Грань сейчас решает, кто из Смарагдовых будет голосовать в мае. Это дело рода. А дело рода больше ваше, чем мое, потому что вы старейшина, а я пока только наследник.

Он посмотрел на меня еще раз, и открыл папку.

Читал он долго. Потом закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Извини.

— Что, простите?

— Ты сам говорил про искренность! — рявкнул он, тут же выходя из себя. — Ты, Петр, мне не друг. Ты это знаешь. Но ты свой. У тебя кольцо, у тебя кровь, ты в книге, и ты, хочу я того или нет, наш. А эти чужие. Чужая Грань для нас всегда хуже своего, даже такого, как ты. Так что извини, что едва не проигнорировал нечто подобное.

— Хорошо, что не проигнорировали.

— Да уж. — Он вздохнул. — Вот что я сделаю. Я свяжусь со всеми, кто меня поддерживает, узнаю, кого шантажировали, и постараюсь убедить их, что это ничего не стоит, и что род в случае чего поможет. А потом я позову сюда Парскую и Жгутова, и ты приходи, чтобы показать им это.

— Идет.

Я встал. Он не встал, и руки мне не подал, но мне от него это и не требовалось.

Письмо от Явского пришло через три дня, в одну строку: во вторник, к двум, с бумагами.

Они приехали порознь, с разницей в четверть часа.

Любовь Ильинична Парская была высокая, сухая, в сером, с изумрудом в кольце на правой руке. Федор Кузьмич Жгутов, грузный, с тростью в руке и с тяжелой одышкой.

Первый раз я увидел их три года назад у себя в Лавке: они приехали в Грозов посмотреть, что за наследник вылез из-под земли. Потом была купель, и там они стояли в чеканных масках с изумрудом во лбу и, по сути, с ними наше общение на том и закончилось.

Из троих Явский был самым пожилым и самым мягким, и он их явно боялся, хотя, раз он сумел продержаться до сих пор, значит, у него были свои методы.

Явский говорить не стал. Он подвинул папку, которую я принес, на середину стола и сказал: «Читайте». Я молчал. За окном в роще орали грачи.

Парская читала быстро и, прочитав, передавала Жгутову, а Жгутов читал медленно, шевеля губами на цифрах. Когда до него дошла лента Виктора, он отложил ее, не дочитав, и посмотрел на меня.

— Это твоя беда, барон. Не наша.

— Федор Кузьмич, — сказал Явский.

— Я скажу, Иван Архипович, а ты подожди. Это его беда. Пока у рода не было наследника, чужие Грани нас не трогали. Он вылез со своим кольцом, и Топаз полез к нам. Он их на нас навел. Он сам.

Я подождал, не скажет ли кто за меня. Не сказали. Но с другой стороны было более чем очевидно, что это просто провокация, и молчание Парской и Явского было ожиданием того, как я на нее отреагирую.

— Вас не трогали так долго, что Топаз, похоже, решил, что Изумруды продаются по цене векселя, — развел я руками. — Если вы считаете, что это обо мне, оставьте папку себе. В ней нет моих долгов. В ней долги ваших людей. Вот только если род это проглотит, следующий из вас, кто станет главой, так и останется под Навским и Устюговым. И не говорите, что вы недостаточно умны, чтобы этого не понимать.

Жгутов засопел и поднялся, взявшись за трость. В комнате стало чуть жарче от маны, а в его глазах загорелись отблески ало-синего колдовского пламени.

— Он тебя уел, — хмыкнула Парская. — Тебя предупреждали, что этому мальчику палец в рот не клади, но ты, как всегда, не послушал. Сядь и не позорься дальше.

Он фыркнул, но сел.

— Кто из наших пойдет голосовать, решает не чужая Грань, — сказала она. — И не барон Воронов. В книге рода триста восемьдесят семь имен, и каждое из них внесено туда при нас или при наших отцах. Если Устюгов и Навский скупают наших, то это наше дело. Общее.

— Если мы сейчас подпишем, мы встанем за него, — буркнул Жгутов, хотя он уже явно и сам понимал, что препираться нет смысла и проверка уже давно закончилась. Ему я, похоже, не нравился больше, чем всем остальным.

Насколько я знал, Явский запросил у них подписать официальную претензию Грани Топаза. К сожалению, Устюгов, а значит и грань Жемчуга, никак в этом деле не засветилась.

Парскую его комментарий явно взбесил.

— Мы встанем за свой род! За кого он сам, мне все равно, и вам должно быть все равно!

— Любовь Ильинична права, — сказал Явский. — Я с ней.

Жгутов долго смотрел на стол.

— Ладно-ладно, — он поднял руки. — Пошутили и хватит. Против чужих я, конечно, тоже с вами. Я подпишу протест Топазу.

Документ у Явского уже был готов. Он был написан на плотной бумаге, старым слогом: старейшины Изумрудной Грани старейшинам Грани Топаза, о вмешательстве в дела рода, с приложением. Прочел вслух, Парская предложила поправить одно слово, Явский взбесился, что придется все переписывать.

В итоге они подписали все трое, и каждый приложил к подписи кольцо с личными печатями.

— Я отправлю это через Ложу, — сказал Явский. — Сегодня. Старейшинам Топаза придется ответить и дать свои объяснения.

Жгутов встал первым, тяжело, и ушел, не сказав ничего ни мне, ни им. Парская взяла со стола перчатки.

— Барон. Известный вам список тех, кто подвергся давлению, пришлите мне. Не через Ивана Архиповича. Мне.

— Пришлю, — кивнул я. Как бы мы ни относились друг к другу, сейчас, в этом деле, мы и правда были на одной стороне.

Она кивнула, не мне, а куда-то между нами, и вышла.

[Я бы с ней не хотела ссориться.]

«Я тоже».

Протест ушел к Топазу, а я вернулся в Лавку, сел к магографу и три дня от него почти не отходил.

Я должен был сделать все возможное для тех, кто из-за меня и моих выборов оказался под угрозой.

По тетради я шел подряд, буква за буквой, и у каждой строки решал, как до человека дотянуться. У кого в доме был свой магограф, тому я звонил напрямую. У кого не было, в его город уходила магограмма до востребования, на имя, на почту.

Отвечали не все. Один из Белоречья отстучал, что барону ему сказать нечего, и отключился. Я и не ждал, что скажет. Мне было важно, чтобы лента с моим посланием лежала у него на столе.

Весть была одна на всех, и я отбивал ее столько раз, что к третьему дню пальцы могли бы ее напечатать, кажется, даже во сне.

«Топаз платит Изумруду за то, чтобы в главный день они сидели дома. Я это знаю и могу доказать. Сидеть дома за чужие деньги или из-за угроз — это трусость, не поддавайтесь. Приходите голосовать. Хоть против меня. Но приходите. Воронов».

То же самое, другими словами, в эти дни говорили за меня Верещагина и старшие тех городов, с кем она переписывалась, Лука в Новограде по своим знакомым, Явский по своей родне в трех городах, Виктор в Москове и еще немало тех, кого знал я и кто знал меня, кто был посвящен в существование Ложи.

Для счета пришедший и отдавший голос против и не пришедший вовсе были равны. Но как минимум тот, кто пришел, не продался, и это было для меня дороже голоса. А как максимум, если кто-то не хотел приходить, а потом решил прийти и отдать голос против, то появлялся шанс, что в последний момент он передумает.

Я не знал, сколько человек это услышит и воспримет. Но я знал, что в итоге это дойдет до почти всех.

На третий вечер, в двенадцатом часу, Варя вошла в комнату магографа с чашкой чая, поставила ее на аппарат, уже порядком нагревшийся от моих сообщений, и села на табурет у стены.

— Ты третий вечер здесь сидишь. Я засыпаю, а ты стучишь.

— Из комнаты этого не слышно.