От накопителя сеть расходилась на две части, и у одной стояло слово «голос», а у другой «слух». Я понял не сразу. Потом понял и перечитал все еще раз.

Это был магограф без станции. Карманный.

— Черт, он придумал сотовый! — я не мог сдержать искреннего восторга, как самим архимагом, так и ситуацией в целом.

[Придумал, но не воплотил, бросил.]

На полях, тем же почерком, только размашистей, стояло: «Контуры слишком тонки, собрать невозможно».

— Он много чего бросал, — пожал я плечами. — Илья, вон, справился.

[Думаешь, у тебя получится создать то, от чего он отказался? Артефакт, который поручили Илье, был недоделан потому, что Сергей Михайлович не видел в нем пользы. Но это… он прекрасно понимал, что создание чего-то подобного могло бы перевернуть мир. И не сделал не потому, что не хотел, а потому что не мог.]

— Ты в меня не веришь?

[Верю, милый, просто…]

Я хмыкнул.

— Не переживай, я не обижен. Я бы тоже в себя не поверил. Но создать что-то, что не сумел сделать даже тот, кто создал тебя… это такой вызов, что у меня мурашки по телу! К тому же тут уже все есть. Если бы нужно было что-то разработать с нуля, как это было с Оком, я бы еще подумал. Изобретательство никогда не было моей сильной стороной, это скорее к Илье.

[Милый, не принижай себя!]

— Где ты слышишь принижение? Это просто факт, и я ни капли не чувствую себя ущербным по этому поводу. Говоря откровенно, если считать именно полноценные артефакты, а не какие-то методики работы или вроде того, думаю, Око было моим пиком. Может быть я и создам еще подобные артефакты, но вряд ли что-то более сложное. Да и как бы там тоже идея была не полностью моей, мне ведь дали часть чертежа.

[Милый…]

Я искренне умилился ее тону.

— Ладушка, ты продолжаешь переживать?

[Немного…]

— Я говорю, не надо. Нет смысла обижаться на правду и сокрушаться из-за потери того, чего у тебя никогда не было. Я и в прошлой жизни не был гением. Да, я создал немало часов, но их красота была в идеальных схемах, а не в инновациях. Я — не изобретатель, я — мастер. Без ложной скромности, я был одним из лучших еще лет за тридцать до смерти. Потом я отошел от дел и перестал сравнивать себя с другими, но это не значит, что я перестал совершенствовать свое мастерство. До гениальности Ильи мне очень и очень далеко, а Апостофин был гением куда бо́льшим. Он достиг девятого ранга, создал тебя и еще множество поразительных вещей, да и прожил он подольше меня. Но я готов дать руку на отсечение: он не провел за отрабатыванием своих навыков даже половины того времени, что провел я. И теперь, в молодом теле, с магией в руках, с тобой в качестве помощника, неужели ты думаешь, что я чего-то не смогу создать, имея на руках четкую инструкцию?

[Не думаю!]

— Ну вот и прекрасно. Я не говорю, что это будет просто. Но у нас впереди еще столько лет!

[Если ты выиграешь выборы.]

Я поморщился.

— Вот надо было напоминать об этом сейчас?

[Прости… я просто очень переживаю. Осталось уже совсем немного времени, и я не могу об этом не думать.]

— Я знаю и потому не злюсь. Ладно, в любом случае этот проект не для скорой реализации. Будем продвигаться медленно, но верно. Тем более что, насколько я понимаю, Апостофин придумал аппарат, материалы для которого доступны нам в почти неограниченных количествах и о провальных попытках можно не волноваться, в отличие от истории с Оком.

Виктор ответил через неделю, днем, когда я возился в мастерской с петлями для канцелярских дверей.

[Москов. Длинная.]

Я вытер руки и поднялся. Лента на подносе действительно походила уже даже не на змею, а на клубок змей.

«Петр. Твое дело банковское, на самом-то деле. Я смотрел неделю, спрашивал в четырех городах через своих. Пишу, что вижу, выводы делай сам. Первое. Кредиты твоим людям закрыты в разных городах в одни и те же две недели, с конца февраля. Так не бывает, если каждый банк решает сам. Второе. Закрыты они не везде. Там, где в совете сидят члены рода Навских или их сторонников, закрыто все. Там, где его слово не весит, никого не трогали. Я такие банки знаю, я с ними работаю. Третье. Векселя этих людей, даже из разных городов, скупает один банк, грозовский, Дольского. Скупает дорого, себе в убыток. Банк так не делает по собственной инициативе. Каждое из трех само по себе ничего не доказывает, и в суд с этим не пойдешь. Все три вместе я бы на твоем месте считал ответом».

Я хмыкнул. Эраст Поликарпович Дольский, полный, с топазом в перстне, банкир из Грозовской Грани, из рода Навского. Осенью он приходил ко мне в Лавку с запечатанным ящиком, который оставил ему в банке умерший друг, и просил посмотреть, что внутри, не срывая пломбы. Тогда я ему помог и вроде как мы расстались мирно, но, очевидно, подчинение главе своей Грани ему было важнее мимолетного знакомства.

«Теперь Москов. По твоему списку здесь давили на четверых. Двоим кредит уже закрыли, двое пока держатся. Этим двоим я дам заем. Мой банк, мои условия, и твое слово вместо залога. Больше без тебя делать ничего не буду, не хочу тебе мешать. Виктор. Лена передает привет».

[Дольский. Это который с ящиком? Полный такой?]

— Он.

[Вот и помогай потом людям!]

— Возможно, у него самого не было выбора, — пожал я плечами. — Может быть, он просто сделал выбор в пользу того, кого считает важнее. А может быть он изначально приходил к нам, чтобы прощупать почву. Кто знает. В любом случае, это не важно.

Я достал из стола все, что собрал за две недели, и разложил по столу. Ленту Луки с датой и с подписью управляющего. Сверток в холстине, который кожевник из столицы привез мне в понедельник сам, не доверив приказчику: требования по векселям, все с одной и той же подписью, и записку банка с числом. Ленту Виктора. Еще была Верещагина, еще были сведения, что собирали она, Виктор, Лука, Жаров…

Все это очень четко указывало на Навского.

— Все, — сказал я. — Это уже точно не воображение. Правда, непонятно, где тут Устюгов. Хотя, возможно, он просто лучше маскируется.

[И что теперь? Ты теперь к ним пойдешь? К этим двоим?]

— К ним я не пойду, — покачал я головой. — Что к ним идти? Они скажут, что первый раз слышат, и что мы докажем? Уверен, ни одной бумаги они лично не подписывали, даже эти двое достаточно умны, чтобы такого не делать. Я пойду к Явскому.

[Ты ему обещал до выборов не ходить.]

— Обещал. Но это уже не мое личное дело.

К Явскому я поехал на следующий день, с папкой.

В комнатах за Священной рощей на стенах были новые полки, светлого дерева, и на них стояло вдвое меньше, чем до того, как при нашем разговоре Явский все тут расколотил: что разбилось, того не вернешь. Ваз не было вовсе. Сам он сидел там же, где в прошлый раз, в кресле у окна, в домашнем сюртуке, и смотрел на меня без всякой радости.

— Мы с тобой договаривались, Петр. До выборов меня не трогать. Я не ручная собачка, я тебе это говорил.