[Петр. Я ничего не вижу.]

«Возможно, и не удивительно. Если часы — спонтанный артефакт, у них могут быть совершенно случайные правила и свойства».

— Можешь разбудить?

Даша подняла глаза и не опустила.

— Не знаю. Я без Аси еще ничего не делала. Настоящего.

[Ася на севере. Это не скоро, Петр. Но часы нам нужны. Или, точнее, то, что там может быть. Как по мне — пускай пробует.]

— Можно подождать Асю, — сказал я. — Можно сейчас. Решать тебе. Любое из двух решений правильное. Если сомневаешься в себе — лучше не стоит.

Она смотрела на часы. Потом на меня. Потом положила тетрадку на табурет.

— Сейчас.

[Молодец! А ты, Петь, прекрати манипулировать людьми по поводу и без.]

Я хмыкнул.

«Манипуляция без раскрытия манипуляции и без негативных последствий, с одними позитивными? Еще чего».

Даша обошла верстак и встала перед корпусом, вытянула руки и положила ладони на дерево с обеих сторон, как кладут на голову больному. Огонек поднялся над корпусом, бледный, такой, что при фонаре с улицы его было едва видно.

Раз. Два. Три. На четыре у нее задрожали локти. Она не убрала рук, только закусила губу. Огонек держался. На седьмой секунде я чуть не взял ее за плечи, но удержался.

Огонек погас. Даша отступила на шаг и села на табурет, прямо на свою тетрадку.

— Проснулись, — сказала она, тяжело выдохнув.

Я протянул руку и тронул маятник. Он пошел сразу, ровно, с тем звуком, с каким идут старые хорошие часы, и фигурки на своих штифтах чуть вздрогнули.

Положенный час, на который был рассчитан ход фигурок, я знал по механизму. И это были не стандартные полдень или полночь, а очень специфические 13:41.

Я перевел стрелки. Мужчина и женщина двинулись навстречу друг другу по своим дугам, не спеша, и сошлись посередине, под циферблатом, едва-едва коснувшись нарисованными губами.

В основании коротко стукнуло, как защелка. Из передней стенки, под фигурками, выдвинулся плоский ящичек, в палец высотой, которого там не было, когда я разбирал корпус. Пока часы не шли, никто не мог его найти.

В ящичке лежали два письма, сложенные, без конвертов. На верхнем было написано: «Любови Ильиничне Парской, единственной и неповторимой». На нижнем ничего.

Я вынул оба, не разворачивая. Даша смотрела на мои руки. Я убрал письма во внутренний карман, застегнул и задвинул ящичек. Часы продолжили ход, фигурки разошлись по позициям.

Всю дорогу до Парской я держал сверток с часами на коленях и слушал через сукно, идут ли. Шли, все еще.

Кабинет у нее выходил окнами во двор, и в нем не было ничего лишнего: стол, шкаф с бумагами, и часы на стене. Список, который она просила у меня для себя, о тех, кому перед выборами закрыли кредит, лежал у нее на столе, под пресс-папье.

Поздоровавшись, я развернул сукно и поставил часы на стол, фигурками к ней. Рядом положил оба письма.

Она не встала. Она положила обе руки на стол, по сторонам от часов, не касаясь их, и молчала. Долго.

— Это его, — сказала она. — Это он делал. Где вы их взяли?

— Купил.

— Вот так просто?

— Ну, это было не прямо дешево, — улыбнулся я.

— Вы же их искали, Петр, — она подняла глаза. — Такое не попадается просто так. Зачем?

— Искал, — кивнул я, садясь напротив. — И уже давно. Три года назад ко мне попали бумаги с информацией о трех старейшинах Изумруда. В ваших бумагах была строка: часы работы покойного супруга пропали после его смерти, при том что наследство разбирал Федор Кузьмич Жгутов. Что показалось мне очень странным.

— И только поэтому вы искали эти часы?

Я хмыкнул.

— После ритуала вы повесили на меня бомбу с таймером. Три года — длинный срок, но с другой стороны вовсе не такой длинный. И я не собирался просто сидеть сложа руки. Эти часы — один из многих, многих, многих крючков, что я закинул в огромный океан возможностей в поисках чего-то что могло бы мне помочь выжить и победить в этих выборах.

— А вы, оказывается, еще опаснее, чем я думала… — протянула Парская.

— Могу быть, — кивнул я. — Я слишком хорошо знаю, что такое горечь потери, и не допущу, чтобы мои близкие испытали это раньше времени. Так что вам троим, возможно, очень повезло, что ваш трехсторонний пат продержался все эти годы и в итоге от вас я не услышал ничего кроме размытых угроз.

— Ненавидите нас?

— Нет, — я покачал головой. — Я не ненавижу людей за то, какие они. Никакой ненависти не хватит. Тем более, кто скажет, что вы стали такими циничными и прагматичными до донца не по той же причине, по которой я искал эти часы?

— Никто… — вздохнула Парская.

Она взяла верхнее письмо, то, на котором стояло ее имя, развернула и стала читать. Я встал и отошел к окну. Она читала долго. Потом я услышал, как бумага легла на стол.

— Двадцать лет назад, — сказала она, — мы с Федором Кузьмичом хотели одного и того же места старейшины рода. У меня голосов было больше, это все знали. — Она замолчала. — Мой муж был мастером-артефактором. Хотя, скорее, часовщиком, это в первую очередь, артефактором только во вторую. Когда мы познакомились… это было будто в сказке. Мы не могли наглядеться друг на друга. Но когда я с головой ушла в подготовку к выборам, мы начали отдаляться. Он обвинил меня в том, что я его больше не люблю, что эта должность мне дороже нашего брака. Это было не так…

Она взяла со стола пресс-папье, подержала и поставила обратно.

— Я долго пыталась ему объяснить, пока не поняла, что, продолжая гонку с Жгутовым, я выгляжу той еще лицемеркой. И сняла себя с выборов. Я хотела, чтобы он увидел, что он мне нужнее места. Жгутов выиграл автоматом. Мы с мужем к тому моменту уже очень сильно разругались и почти буквально не могли друг друга видеть, но мой поступок сработал. Он отказался от идеи развода, мы начали разговаривать. Но было поздно.

— Рак, — произнес я ужасное слово.

— Он сгорел за два месяца, — кивнула она, шмыгнув носом. — Мы так и не успели нормально помириться, прежде чем он слег. Эти часы были последним его творением, он доделывал их уже когда заболел. Я знала, что он что-то хочет мне сказать напоследок, но, кажется, ему было… стыдно. У меня было это ощущение все двадцать лет, но я не понимала, откуда оно. Теперь поняла.

— Что в письме?

— Он извиняется за то, что отдалился тогда. Оказывается, причина была не только в моей предвыборной кампании, но еще и в том, что ему показали письма, написанные якобы моей рукой, о том, что наш брак и наша любовь были для меня не более чем еще одним шагом для завоевания симпатии рядовых членов рода. Мол, вышла замуж не за богатого или знатного, а за простого мастера, смотрите, она — не такая, как другие аристократы. При голосованиях не учитывается статус голосующих, голос маркиза равен голосу обычного кожевенника, так что в теории это действительно мог бы быть отличный ход.

— Но его не было.

— Нет, конечно. Когда мы встретились и когда поженились у меня и в мыслях не было становиться старейшиной, это пришло уже потом, со временем. Знаете, сейчас, вспоминая наши ссоры, хотя это и было столько лет назад, я вспоминаю, что он говорил что-то такое. Но я была слишком ослеплена обидой и злобой, чтобы услышать его и понять, что что-то не так.

— Дайте угадаю. Виновник этого подлога и настоящий автор изобличающих вас писем — Жгутов?

— Они были друзьями, — вздохнула она. — Через меня. Не прямо не разлей вода, но таких у мужа в целом не было, он был не таким, как вы, больше затворником. Видимо, когда он показал Сереже те письма, он, не особо разбиравшийся в политике и не желавший разбираться, поверил, пускай мы с Жгутовым и были соперниками. А когда узнал правду…

— Уже было слишком поздно, — закончил я, уловив, что пауза ей нужна была не для драматизма. — Он умирал и не хотел говорить, что ваш проигрыш и едва не рухнувшие отношения — следствие его ошибки и недостатка веры в любимую. Не хотел, чтобы вы начали мстить Жгутову, ставшему старейшиной.