— Чини, — кивнул Явский.

Первый контур вернулся на место быстро, второй за вдвое большее время, и я понял, что досидим до темноты, с учетом их количества. Явский сидел напротив и не торопил. Верещагина стояла у двери и ни разу не села. Парская, по-моему, не отводила глаз от иглы.

Последний контур я довел, когда за окном уже зажглись фонари. Выпрямился, положил иглу, монокль убрал в карман. Доску поставил на место.

— Проверьте, когда вам будет удобно.

Явский откинулся в кресле.

— Теперь мы хотим слышать подробности.

Мы с Верещагиной рассказали все детали. Слугу, оплату через банк Дольского, снова. Приметы того, кто приходил платить, все до одной. Мастера я не назвал, и Явский не спросил, только посмотрел на меня, когда я до него дошел и прошел мимо.

— Так, — сказал Явский. — Порчу я признаю нарочной. Это раз.

— Поддерживаю, — кивнула Парская.

— В том, что ты ничего не намухлевал, я уверен. Это два.

— Подтверждаю.

— Теперь три. К Тенишеву когда пойдем за ответами?

— Не стоит к нему ходить, — покачал я головой.

— Почему это?

— Потому что пока что я действовал сам и тайно, и вряд ли он или Навский с Устюговым, которые ему это скорее всего заказали, знают, что мы в курсе этой их очередной схемы. И лучше чтобы так и оставалось.

— А если они решат сломать машинки в других городах?

— Скорее всего решат, — кивнул я. — И скорее всего уже сломали или еще сломают. Но по этому поводу у меня есть идея.

Наутро Верещагина была у нас рано, до перехода. Она села в комнате бесед и дождалась, пока мы переместимся в Грозов, после чего забрала машинку, которую я изучал всю ночь, попрощалась и вышла.

[Милый, ты уверен, что это не будет слишком трудно для тебя?]

— Не уверен, — я потер переносицу. — Но чтобы их перехитрить, это необходимо. Я могу повторить эти машинки. Не одну. Столько, сколько городов. Чтобы в день выборов ни один не остался без возможности проголосовать, что бы ни сделали с его собственной.

[А если Явский или Парская откажутся их визировать?]

— Они ведь уже пообещали. И, как бы там ни было, они понимают, что Навский и Устюгов — куда хуже меня. Так что нет, они не откажутся.

Последнего покупателя я выпустил сам и сам задвинул засов. Зоя поднялась к себе, Леонида Карповича я отпустил еще раньше. За окном горел фонарь, под ним проехал извозчик, и больше на улице никого не было.

Наверху Варя стучала чем-то по гипсу, редко, с перерывами. Хоня спал на прилавке, на книге заказов, которую Леонид Карпович не убрал.

Я поднял глаза от прилавка и неожиданно увидел прямо перед собой человека. Это было так неожиданно, а он стоял так неподвижно и тихо, что я невольно вздрогнул.

Высокий, грузный, в темном пальто. Трость в руке, но держался он без нее, прямо. Седой, волосы гладко убраны со лба, нос с горбинкой. Он смотрел на меня, и я увидел, что глаза у него разные: правый темнее левого.

Я четко знал, кто это, хотя мы ни разу не встречались. Монета Зотова, заколка Белозеровых, медальон Фокина, усыпитель Ланге: каждую из этих вещей выдал им этот человек.

А между тем засов на двери был все еще задвинут.

— Добрый вечер, — сказал я. — Чем могу помочь?

[Петр. С кем ты говоришь?]

Я не ответил ей. Хоня не проснулся. Лиза в раме смотрела в окно, как и до этого, и не повернулась.

Ни капли магии я в нем не чувствовал. Ни накопителя, ни щита, ни следа работы. Так не бывает даже у приказчика, который день простоял рядом с товаром.

Значит, ко мне пришел маг такой силы, что умел не показывать ничего, и, похоже, ему нравилось вот так меня морочить. Я встречал людей, которым такое смешно. Не таких, но встречал.

— Ты мне всегда был интересен, — сказал старик. Голос у него был обычный, негромкий. — С самого начала. Такая судьба… Сыграй со мной.

— Во что?

— Строго говоря, это будет не игра, а пари. Через три месяца я приду снова и ты задашь мне один вопрос. Если вопрос будет правильный, ты выиграл, и я на него отвечу. Если неправильный, я выпрямлю тебе судьбу.

— Что значит выпрямить?

— У тебя она кривая, — он поморщился. — Ты должен был умереть два раза, но при этом остался жив. Кривая судьба тянет к себе чужие судьбы, как черная дыра. К тебе липнет чужая беда, вокруг тебя собираются те, чья судьба также отличается от обычной, к тебе сами собой попадают чужие секреты, в частности те вещи, которые я пускаю по рукам.

Два раза. Он не сказал, когда, и не было похоже, что он хочет, чтобы я спросил.

[Петр. Я никого не вижу. Я тебя слышу, и больше никого. Кто там?]

— А если я не буду играть?

— Тогда ты проиграешь прямо сейчас. Минута на подумать.

Часов он не достал. Просто ждал.

Три месяца. Май, июнь, июль. Выборы в мае. Что бы это ни было, в июле оно придет к человеку, которого либо уже нет, либо он уже глава рода, и в обоих случаях у него будет три месяца на один вопрос вместо одной минуты. Я посмотрел на Хоню, на его спину, которая поднималась и опускалась.

— Играю, — сказал я. — Через три месяца.

[Правильно. Правильно, Петр. Кто бы там ни был, ты успеешь.]

— Хорошо, — сказал старик.

Я моргнул и он исчез. Я пошел проверить дверь. Заперта. За окном под фонарем дремал на козлах извозчик.

[Петя! Что тут было⁈]

Я ей объяснил.

[Он был здесь. В моих стенах. А я не увидела…]

— Он явно невероятно сильный маг, восьмого, возможно, даже девятого ранга, и у него, похоже, едва ли не безграничный доступ к артефактам Серебрянного Века. Так что не удивительно.

[Но что насчет выпрямления судьбы?]

— Я не знаю. Самое очевидное — он как-то узнал, что я — не из этого мира. Кто знает, на что способен человек его силы. Он сказал про две смерти. Это, очевидно, моя смерть в старом мире и смерть настоящего Петра Воронова в этом. Из двух смертей получилась одна жизнь и это искривило мою судьбу.

[Ты в это веришь? Судьба — это нечто в тысячу раз более эфемерное, чем душа, кто знает, существует ли она вообще.]

— Ну он в это точно верит, — вздохнул я. — И, судя по тому, как просто он может появляться и уходить даже в твоих стенах, сыграть мне все-таки придется.

[Ладно, допустим. Но что за правильный вопрос? Это как в тех сказках про сфинкса, что ты мне рассказывал? Или тут какая-то ловушка? Может быть правильного ответа вообще нет? А может быть…]

— Лад, у нас будет три месяца, чтобы над этим подумать. Но сначала май и выборы.

Стремянку я держал обеими руками, хотя она стояла на ровном полу и Варя на ней не шаталась. Варя рисовала. На стене над колыбелью она вела углем тех же птиц, что на изголовье, одну за другой, и уголь крошился ей на рукав.

Лара сидела в кресле у окна, с Соней. Соня спала.

— Эта у тебя толще, чем на колыбели, — сказала Лара.

— Ну я не собираюсь перерисовывать их один в один, — возмутилась Варя. — Что это тогда за творчество? Я планирую вообще нарисовать еще как минимум трех.

Лара посмотрела на стену, пересчитала птиц губами и, видимо, решила не спорить. Тут Соня вдруг проснулась и заворчала.