Я поднялся.

— Теперь род присягает главе, — сказал ведущий. — По старшинству. Старейшины первыми.

Явский вышел к камню первым. Он произнес формулу верности, глядя не на меня, а на перстень в камне, ровно и до конца, а когда закончил, поднял голову и добавил уже своим голосом:

— Ну вот. Теперь можно и поговорить, глава.

Парская вышла второй.

— Любовь Парская, Смарагдова по крови, главе рода на верность. — Ровно, не прибавив ни слова, и смотрела при этом мне в глаза. Потом шагнула назад и встала рядом с Явским.

Жгутов не вышел. Он сидел на своем стуле, в маске, и когда ведущий повернулся к нему, сказал с места:

— Я присягну. Но прежде я хочу получить кое-какие гарантии. Договоримся, и я скажу формулу.

— Вы ничего не получите, Федор Кузьмич, — ответил я. — Ничего сверх того, что у вас есть. Это ваши законы. По ним я должен был стоять здесь и рисковать головой, и я стоял. Теперь по ним же присяга за вами. Выходите и говорите.

— Присягать? Тебе? — Он говорил залу. — Мальчишке? Лавочнику? Я слишком долго это терпел! Ты что для рода сделал? Ничего. Ты три года торговал в своей лавке и ждал, когда тебя позовут. Главой у Смарагдовых должен быть человек с именем, статусом, уважением! А это кто? Никто. Из ниоткуда. Я не знаю такого человека и не знаю, как ему можно присягнуть.

Я молчал пару секунд, обдумывая ситуацию. Жгутов, похоже, до последнего надеялся, что я провалюсь и мое устранение останется законным, но этого не произошло, и теперь он просто начал бунтовать. Ожидать от него покорности не стоило ни сейчас, ни в будущем.

Но хотя отказ присягнуть сам по себе был делом некрасивым, по сути это была формальность, ведь технически я стал главой, когда через перстень соединился со всеми Смарагдовыми на планете. А за такое показное нежелание род мог разве что погрозить пальцем, тем более старейшине.

Но я видел в доме Явского, как он вскакивает, когда его задевают, и что у него при этом загорается в глазах. Возможно, дело было в том, что он был колдуном и привык, что, пока он не влезает в дела короны, ему все сходит с рук.

И я понимал, что сейчас, здесь, при всем роде, его можно подтолкнуть туда, откуда назад не возвращаются. Тем более я обещал Парской, что Жгутов будет первым, кем я займусь после становления главой. Лучшего часа для этого у меня не будет.

— Вы правы, Федор Кузьмич, я чужак. Но вот что странно. Три года вы мне рассказывали про правила Ложи. Как положено, как не положено, что наследнику можно, чего нельзя. А сегодня первым эти правила при всех нарушили вы. Не я, чужак. А вы, их хранитель.

Он открыл рот, но я не дал сказать и слова.

— И что вы там хотели? Гарантии? Договориться о чем-то в обмен на ваш голос? Так торгуются в лавке, Федор Кузьмич. Вот это и называется лавочник. Так что из нас двоих лавочник сегодня вовсе не я.

Он поднялся. Трость стукнула о паркет. Его лицо покраснело от гнева.

— Что еще? А, мальчишка! Юный, незрелый, инфантильный — это, вероятно, вы хотели мне приписать. Вот только я сегодня рисковал не просто своей гордостью, а жизнью, и все равно пришел. Мальчишка, получается, слово-то держит. А вы только что при всем роде обещали присягнуть, если вам заплатят. А потом вдруг заявили, что не присягнете мне никогда. Что из этого род должен запомнить?..

Он ударил. Без слов, через пустую середину, ало-синим, и теперь это был не отблеск в глазах, а колдовской огонь.

А я взял его за нить. Это было нетрудно. Толстая, злая, пульсирующая, как червяк, и я ее пережал. Огонь начал слабеть на полпути, и в итоге бессильно разбился о выставленный мной щит. Жгутов осел на пол, трость выпала и покатилась прочь. Опять же, я не мог полностью задавить его волю, но на фоне нестабильных эмоций и гнева подобный результат был вполне ожидаем.

Явский и Парская оказались рядом с ним раньше, чем я успел сказать слово. Явский без маски, она слетела, когда он кинулся. Они взяли его с обеих сторон: Парская под локоть, Явский за плечо, и не только руками.

Я чувствовал, как они давят маной, оба, Явский своим шестым рангом, Парская своим, и под этим давлением Жгутов не смог бы встать, даже если бы я его отпустил.

— Я его спровоцировал, — сказал я в зал, не ему. — Признаю. Но, во-первых, начал это все не я. Начал он, когда отказался присягать по правилам, которые сам же мне постоянно припоминал. А потом он сделал вот это! — Я показал на черную полосу от огня на паркете. — Тот, кто считает, что годится в главы больше меня, должен быть хотя бы настолько хладнокровен, чтобы не поддаваться, когда его дразнят. Это была первая проверка, и Федор Кузьмич не прошел даже ее.

Я повернулся к нему.

— А теперь, Федор Кузьмич, у вас есть выбор. Вы даете колдовскую клятву верности. Здесь, при всех, на своем огне. Без срока. Или я напоминаю залу, что говорит закон рода о том, кто поднял руку на главу. Это вы хотели, чтобы меня убили, если род скажет мне нет. Так что, Федор Кузьмич, что посеешь, то и пожнешь. Присягайте или умирайте, третьего вам не дано.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Потом на Явского. Потом на Парскую, и на ней задержался дольше всего. Я ждал. Я знал, чем это кончится. Жгутов не был человеком, который был готов умереть за принцип.

— Говори слова, — сказал он хрипло. — Говори, что сказать.

Он вытянул руку, и на ладони у него зажегся огонек. Я озвучил формулировку полного и безоговорочного подчинения, оставив лишь одну привилегию — право не умирать за меня, и он повторил, при всех, глядя на огонь.

— Главе рода Смарагдовых. Верность. Без срока и без оговорки. В залог дара.

На последнем слове огонь ушел в ладонь, и рука у него мелко-мелко задрожала. Я не почувствовал ни жалости, ни радости. Я чувствовал, что устал.

Дальше все пошло быстро. Те, кто приехал из городов, выходили к камню и говорили формулу за себя, один за другим. Потом ведущий поднял посох, и весь зал сказал ее разом, одним голосом, нестройно, но это было громко.

В этот же час то же самое должны были говорить те, кто не приехал, в своих городах, перед старшими: у Верещагиной в Грозове, в Новограде, в Белоречье. Но, еще раз, это были просто формальности.

Потом заговорил я. Коротко и своими словами, не официальной формулой.

— Присяга у рода не должна быть односторонней. Вы дали клятву мне, теперь я клянусь вам: за каждого, кто в этом зале, и за каждого, кто не смог сюда добраться, я беру ответственность. Так было, так должно быть, так будет и у нас.

Ведущий кивнул. Он подошел к камню, нагнулся и вынул перстень из выемки. Выемка отдала его легко. Он протянул мне его на раскрытой ладони.

— Носите. Теперь как глава.

Те же слова, с одной только разницей в конце.

Я надел перстень на мизинец. И первое, что я сделал как глава, я сделал там же, у камня, не отходя.

— Старейшин рода подтверждаю. Любовь Ильиничну Парскую, на ее месте, по правилам. Ивана Архиповича Явского, на его месте, по правилам. Федора Кузьмича Жгутова, на его месте, под его клятвой: без голоса при решениях и без права распоряжаться людьми, пока я не решу иначе.

Жгутов стоял между Явским и Парской и смотрел в пол.

— Хорошо, глава, — сказала Парская очень ровно, когда я закончил, и посмотрела на Жгутова. — Хорошее начало.

Извозчик попался разговорчивый, но после третьего вопроса понял, что седок отвечать не станет, и дальше только дергал вожжи на ухабах. Мне это даже подходило. Я сидел, положив руки на колени, и в четвертый раз за дорогу поймал себя на том, что правая рука лезет в жилетный карман, где с утра было пусто.

В голове было так же пусто, как в кармане. Зато теперь было другое. Я нес это с собой и всю дорогу старался не трогать: ниточки, от меня к каждому в роду, много, в разные стороны. Те, что потянулись из зала, разъехались по городу и теперь лежали по всей столице, а дальше, за ней, тянулись другие, еле различимые.

Извозчик свернул к слободе, и впереди, за пустырем, открылся пруд. Вечернее солнце било в окна домов на том берегу, и наш дом был виден от крыльца до башенки.