— Ладно-ладно, твоя взяла! — бросил он, тоже откидываясь на спинку и резко переходя на «ты». — Что дальше?

— Я разберусь с Лазаревым, тихо и аккуратно. Так или иначе, за кого бы он ни был, проникновение в Ложу посторонних — это не есть хорошо. И буду молчать обо всем, что было сказано между нами, при условии, что вы поддержите меня на выборах главы Грани.

— Смеешься?

— Сами подумайте, — улыбнулся я. — Если вы мне не поможете, я проиграю выборы и меня решат убить, это точно случится не сразу. И я совершенно точно успею всем рассказать о вашем «прекрасном» плане, выставив все к тому же максимально неприглядно. После такого следующим главой вы уже точно не станете, ведь когда сама Грань окажется бесхозной, то, кому она достанется следующей, решат считанные недели, а то и дни, а ваша репутация будет слишком подпорчена, чтобы за вами согласилось идти большинство. И тогда лучше вы мне скажите, что с вами сделают Парская или Жгутов, когда возложат себе на голову корону. Не лучше ли остаться старейшиной при главе, который, как вы сами сказали, слишком честен, чтобы заниматься мелочной местью?

Несколько секунд он молчал, потом вдруг резко вспыхнул маной, но направлена она была не на меня, а просто вокруг. Комнату за секунду заполнил хаос из сорвавшихся со стен полок, разбитых ваз и посуды, разорванных книг и так далее. Иван Архипович глядел на меня исподлобья, тяжело дыша. Я сидел напротив, продолжая улыбаться.

— Идет, — прошипел он сквозь зубы наконец.

В Грозове утро выдалось серое, с мокрым снегом, и Зоя вошла в первый зал с улицы с почтой под мышкой, не раздеваясь.

— Три счета, два приглашения и письмо, — сказала она на ходу, выкладывая мне на прилавок конверт. — От Полонского.

— Давай.

Аристарх Венедиктович, директор музея, которому я когда-то помог решить дело с бродящими по ночам доспехами, писал так же, как говорил, длинно, с извинениями в начале и в конце, оставив дело посередине. Я спрашивал его, где сейчас его сын и что с ним, и в письме он давал ответ.

Сына он перевел в столицу, в институт, на артефактора, после полугода в военном училище, куда он решил запихнуть парня после дела с доспехами. Похоже, Жорж его все-таки разжалобил. Впрочем, учился он уже второй год, и хотя писал редко, но писал, и, судя по письмам, не только от него, но и от его преподавателей, действительно взялся за ум.

Заканчивалось письмо тем, что, «Не буду ли я так добр, раз уж судьба привела меня в тот же город, иногда справляться, как он там, а в случае чего написать отцу».

Я сложил письмо и убрал в карман сюртука, Полонский просил присмотреть. Что же, не будем ему отказывать.

Институт занимал другой склон горной чаши, и учебные мастерские были у него во дворе, в длинном одноэтажном корпусе с печными трубами через каждые пять окон. Вечером в корпусе горело лишь одно окно, третье от угла. Я вошел без стука, уже зная от преподавателей, оказавшихся невероятно польщенными моим визитом и сообщивших мне все, что я хотел знать, что в это время трудиться остается лишь один студент.

Жорж работал у верстака спиной к двери и обернулся не сразу. Он стал выше, чем я его помнил, и худее, волосы подстриг коротко. Кисти у него были в мелких белых точках ожогов, какие бывают у тех, кто паяет без зажима, на весу. Он скользнул взглядом по мне, по двери за моей спиной, и остался на месте.

— Я узнал линию у замыкающего узла на сейфе, — сказал я. — Тонкая работа, и твоему таланту явно дали неплохую теоретическую базу.

Он медленно положил на верстак то, что держал. Это оказался не инструмент, а тряпка.

— Я уже давно жду, что вы придете. — Голос был ниже, чем тогда. — Думал, раньше.

— Откуда ты узнал о Ложе и Смарагдовых?

— Из бумаг матери. Она умерла, когда мне было пять, отец ее вещи не разбирал, я разобрал два года назад, перед отъездом. Там были письма ее деда. Он писал ей про «Зеленых». Что они дали городу золото и что кровь эта до сих пор ходит по улицам. Я сначала не понял, но мне стало интересно, и я начал копать. Ложа — это, конечно, тайная организация, но, если знать что искать, и не останавливаться, не сложно рано или поздно наткнуться на правду.

— И твоя кровь?

— Не проходит. Я проверял. Там нужна определенная плотность, а у меня ее нет. У меня кровь по матери, в третьем колене, и то боковая.

— И поэтому ты начал… красть чужую? Я правильно понял?

— Что-то вроде.

Он встал, снял с полки над верстаком ящичек темного дерева и поставил передо мной. Открыл. Под латунной крышкой лежала пластина с контуром и два ряда стеклянных гнезд, в четырех из них были ампулы, остальные пустовали. Контур был сложный, явно долгая и тонкая работа.

— Кровь одного не держит, — сказал Жорж. — Расходится, как вода. Так что пришлось складывать. Нужно несколько достаточно близких, чтобы в сумме вышла плотность на одного настоящего. И нельзя кровь действующего члена, иначе я попался бы. К тому же использовать кровь одного человека долго тоже не вариант, она выветривается, что-то вроде того, так что приходится то и дело искать новых. Благо, у действующих членов Ложи Изумруда более чем достаточно родственников.

— В доме у Тураева охранник едва не погиб от того, что ты криво настроил систему.

Жорж закрыл крышку.

— Я знаю. Я не думал, что так получится.

— Зачем тебе все это? Почему ты, стоило попасть в Ложу, начал агитировать всех за меня?

— Потому что если бы не вы, я бы до сих пор был просто инфантильным идиотом, — он поднял на меня глаза. — Вы не только раскрыли меня, но и показали, насколько мои розыгрыши были глупы, даже тупы. Я хотел помочь вам, потому что все эти люди вообще не понимают, насколько вы стоите места главы.

Я взял ящичек, повернул к лампе, еще раз проверил контур и поставил обратно.

— Этот узел. — Я ткнул пальцем в крышку. — Я бы так не рискнул. Но, судя по тому, что тебе удается оставлять их рабочими снова и снова, это не везение, это талант. Даже если бы ты просто развивал его дальше, мы бы в итоге встретились, как мастер с мастером.

Он не ответил.

— Но из-за твоих действий могли пострадать люди. Собственно, они уже пострадали, и то, что все оказалось поправимо — вот это было именно что везение.

— Я собирался вернуть все как было. — Голос у него сел. — После выборов.

— Тогда могло бы быть уже поздно. Ты сам сказал, что тебе нужно искать новых и новых доноров. За месяцы до выборов кто-нибудь мог непоправимо пострадать из-за твоих действий. Кто-нибудь мог умереть.

Выбор был между человеком, который хотел мне помочь, и моими же правилами. Я выбрал правила.

— Из рода тебя выведут. Через Явского, — это была фамилия Ивана Архиповича, — без огласки. Ты затаишься, уничтожишь личность Лазарева, продолжишь учиться и забудешь о Грани и выборах. Не переживай, косвенно благодаря тебе Явский теперь будет голосовать за меня и мои шансы выиграть выборы стали значительно выше.

Он впервые просиял.

— Но это не значит, что-то, что ты сделал, было правильно, — закончил я строгим тоном.

Он снова понурился.

— Я вас понял, Петр Алексеевич. Простите.

— Извинения проси не у меня, а у тех, кто из-за тебя пострадал. И дом Тураева я уже исправил, а ты пройди по тем людям, чьи артефакты ты использовал, и все почини. Если что, говори, что от меня. Понял?

— Так точно! — он снова просиял. — Петр Алексеевич… а если что, можно я буду приходить к вам в Лавку?

— Можно, — улыбнулся я. — Илье может понадобиться помощник.

Магограмма от Виктора пришла в середине января, в тот день, когда я уже решил, что он передумал звать меня в Москов. Магограмма была длинная, совсем не по-морозовски, и я прочел ее за ужином вслух, пропустив только то, что он просил не читать вслух.

Суть сводилась к трем вещам. Новый банковский дом в Москове достроен и отделан, хранилище под вклады знати готово, контуры в нем ставили лучшие, кого он нашел, но перед открытием их все равно должен посмотреть я. Открытие он назначит под мой приезд, потому что без меня открываться не станет.