— Да. Странно, но так. Вроде как «воздержался». Голос тайный, шифрованный, имени на нем нет, кто как голосовал, не узнает никто, и я тоже. Голосуют либо здесь, в столице, на съезде, либо у себя в городе, у старшего из Смарагдовых. У старшего есть машинка, она передает голос сюда по закрытой линии. И все разом, в один час, где бы ты ни был.

[А если в городе нет старшего?]

— Тогда ехать в ближний, где есть.

[И Луку «по-родственному» попросили не появляться.]

— Иначе ему закроют кредит, на котором держится его дело.

Я сложил ленту вдвое. Голос купить нельзя: он тайный, и тот, кто его купил, никогда не узнает, что получил за свои деньги. Но пустой стул купить можно. Неявка видна всем, и платить за нее уже вполне резонно. И это было умно. Тихо, технически законно и подло.

У кого в этой стране есть деньги, чтобы покупать пустые стулья десятками, потому что Лука Жаров явно не был единственным, и причину это делать, я знал. И это были не старейшины.

Они жили в этом же городе, и один из них, помнится, обещал мне, что я пожалею. Но у меня в руках была одна лента от одного человека, которому ничего не сказали прямо. Лента ничего не доказывала.

[Это они? Те двое?]

— Я не знаю.

[Петя.]

— Думаю, что да, Лада. Но думать и знать разное, и если я приду с этим к старейшинам, мне скажут, что у меня разыгралось воображение, и будут правы. Сначала надо понять, кто давит и на скольких. Потом будем думать, кто.

[А потом мы ответим.]

— Потом, — сказал я.

Она замолчала. Это было не согласие, я ее знал. Это было «ладно, я подожду, но я запомнила».

Я сел к аппарату и отбил Луке ответ. Тоже коротко.

«Лука Матвеич. Ни на что не соглашайся и ничего не подписывай. Запиши, кто, когда и что именно тебе сказал, слово в слово, с датой. Кредит я тебе найду. Про тот день поговорим отдельно. Петр».

Аппарат отстучал последнее слово и затих. Я сидел еще минуту, глядя на пустую щель, из которой больше ничего не ползло, и думал, что на пироги мне надо было ехать еще два года назад.

Список я вел с ноября. Обычная тетрадь в коленкоре, по странице на букву, по строке на каждого. Имя, город. У тех, о ком я что-то знал, еще и чем человек живет: Лука торговал хлебом, Ртищев служил в столице по какому-то ведомству, Куницын сидел в Верхневолжске, братья Рогожины гнали лес и так далее.

Правда, таких строк, с третьим столбцом, было меньше половины. Но вечером я все равно разложил тетрадь на столе и стал ставить карандашом кружки.

— Свое дело, — бормотал я вслух, в том числе Лавке. — Торговля, завод, подряд, лавка… У кого свое дело, у того почти наверняка кредит, заем или что-то такое. А где кредит, там возможность надавить.

[Это догадка.]

— Другого сейчас у меня просто нет.

[Ладно. Смотри. Тех, кто точно за, я считаю так: кто сам к тебе приходил, кто писал, кого Лазарев успел объехать, и они не отказались, кто тогда, на ритуале, руку искренне жал, и ты их помнишь.]

— По грубым подсчетам выходит около ста двадцати, — за три года, хотя моими заказчиками они становились не так часто, я так или иначе встретился с немалым числом Смарагдовых, куда большим, чем можно было ожидать.

[Против, по тому, что ты про них знаешь, человек семьдесят. Далеко, за границей, в таких местах, откуда к полудню не доедешь, человек шестьдесят. Остается около ста сорока. Вот они и решают.]

— Да. И если из них купят половину, мне нужны будут почти все остальные.

[Петя. А Луке кредит вернут? Вот пройдут выборы, он придет голосовать, а дальше что? Банк ведь не сам по себе передумал. Я к тому, что если ты попросишь людей идти, то за это заплатят они, не ты. Это надо понимать, прежде чем просить.]

— Я понимаю.

Утром Лавка ушла в Грозов. Там, через час после открытия, Зоя заглянула ко мне в мастерскую: ко мне пришла дама.

Аделаида Кирилловна Верещагина сидела в комнате бесед, прямая, как линейка, в темном платье с изумрудной брошью на груди, и смотрела на меня своими странными, очень молодыми глазами.

В мою первую зиму в Грозове, на собрании Ложи, она подошла ко мне с бокалом и за полчаса рассказала про всех, кто был в зале: кто чей, кто кому должен, кто с кем не разговаривает с позапрошлого года.

Про Грозовскую Грань я тогда узнал от нее больше, чем от графа Залесского. Она была старшей Смарагдовых в Грозове, и это значило, что машинка на голосовании стояла у нее.

— Спасибо, что пришли, Аделаида Кирилловна, — вежливо кивнул я.

— Не за что, — кивнула она. — Я не буду отнимать у вас утро, Петр Алексеевич. Вы написали, есть ли у меня какая-то информация о выборах, что я сочту странной?

— Точно так. Аделаида Кирилловна, вы переписываетесь со старшими соседних городов?

— Со всеми, с кем стоит.

— Мне надо знать, случалось ли такое, что кто-то из рода внезапно сообщал, что его не будет на месте в день выборов?

Она не переспросила, зачем. Она открыла сумочку и достала два конверта.

— Все-таки я подумала не зря. Это пришло на прошлой неделе. Одно из Верхневолжска, другое из Белоречья. Я их принесла, потому что они странные, и я два дня думала, кому их показать. Как вы и сказали, оба пишут, что в тот день приехать не смогут. У одного крупная сделка за границей, как раз в эти числа, никак не перенести. У другой дочь в дальнем городе родит в те дни, и она должна быть при ней. Оба извиняются. Оба очень вежливо. Но я знаю их обоих. У первого отродясь не было дел за границей. А дочь второй должна родить только в конце июня.

— Понятно, — я нахмурился. — А есть что-то про долги?

— Про какие долги?

— Про кредиты. Про банк. Пишут что-нибудь?

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем надо было для ответа.

— Петр Алексеевич. Про долги пишут только в банк. Мне такое не сообщают.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы спросили?

— На всякий случай, — вздохнул я. — Сейчас была бы полезна любая информация.

Она чуть усмехнулась одними губами и убрала конверты.

— Я вас попрошу об одном, — сказал я. — Собирайте такие письма. Не только те, которые вы сочтете подозрительными, вообще все, что касаются выборов и внезапной смены планов или еще чего. Только тихо. Если по городам пойдет слух, что барон Воронов считает, кто не придет, те, кто не придет, перестанут даже извиняться.

— Это я могу, Петр Алексеевич.

Она встала. Я встал за ней.

— И вот что, — сказала она уже у двери, не оборачиваясь, застегивая перчатку. — За Грозов не переживайте. Грозов придет весь.

— Благодарю, — я кивнул и улыбнулся.

Столичных Смарагдовых в книге рода было десятка четыре. Адреса я знал не все, но те, у кого в моей тетради стоял кружок, нашлись легко: у чьего дела есть вывеска, того найти несложно.

Я выбрал десятерых самых подходящих под профиль, и пошел по ним с рабочими поводами. Кому накопитель в лавку, кому защиту на контору, у кого купить товар.

Первый торговал скобяными изделиями в переулке за Плотиной. Лет сорока, в фартуке, с карандашом за ухом. На мой заказ обрадовался, достал книгу, записал. Когда я помянул одну старую книгу, по которой мы с ним, кажется, еще и родня, он кивнул, не поднимая глаз. Когда я спросил, не собирается ли он весной на съезд, он закрыл книгу.