Я остановился у перил.

Даша стояла у кровати в пальто, а на кровати лежал ее застегнутый саквояж.

— Ты что делаешь? — спросил Илья.

— Я уеду. — Она говорила быстро. — Они придут сюда. За мной. Если меня тут не будет, они не придут, им тут нечего будет брать. Я поеду куда-нибудь, где меня никто не знает, и буду…

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь.

Илья молча прошел в комнату, взял саквояж, убрал его обратно в шкаф и закрыл дверцу. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Одну тебя найдут. А здесь Петр Алексеевич, Ася, Сема. Если ты до сих пор не поняла, как они сильны… как мы сильны, то ты ничего не понимаешь. Да и куда ты пойдешь ночью одна, когда тебя ищут?

— Это ты не понимаешь. Они придут сюда, Илья. Сюда, к вам.

— Пусть приходят. В этот дом никто чужой не войдет. — Он наконец повернулся к ней. — Если утром опять увижу собранный саквояж, запру его в испытательной камере.

Даша села на кровать.

— Ты всегда так? — спросила она.

— Как?

— Без… Просто уносишь.

— Да, — сказал Илья. — Сними пальто. Ты остаешься.

[Не входи. Он справится.]

Я и не собирался, и пошел вниз. С лестницы я слышал, как Илья вышел, прикрыл дверь, постоял и ушел к себе.

Утром я снял с Даши кулон и потом две ночи его переделывал. Работа была тонкая, но ничего нового.

[Здесь рвется. Вот здесь, на третьем узле. Держу.]

«Вижу.»

На третье утро Даша пришла в мастерскую по моему зову. Я надел ей кулон и застегнул цепочку. С виду он был все тот же.

— Теперь он тебя не только прячет лучше, но и путает следы, — сказал я. — Кто ищет, увидит тебя сразу во множестве мест по городу, которые будут постоянно меняться. Даже если они выйдут на Екатеринград, это отсрочит обнаружение.

— Надолго?

— Кто знает? — пожал я плечами. — Надеюсь, достаточно надолго, чтобы мы нашли их сами.

Утром еще через пару дней Ася сказала, войдя в нашу комнату:

— Дашу он больше не трогает. Видимо понял, что слишком долго отметать все варианты. Но он пошел по другому пути, по крови. Родня у нее в столице, одна тетка. И ее я не могу защитить. Скорее всего на нее уже вышли.

Письмо от тетки Леонид Карпович принес в тот же день. Тетка писала крупно и неровно: о Дарье спрашивал какой-то господин, она ему сказала, где Дарья, а теперь не знает, правильно ли сделала.

Я поехал один. Тетка, Клавдия Ивановна, жила в центре, в доходном доме, в двух комнатах на третьем этаже. На окнах стояла герань, пахло тестом. Ей было около пятидесяти, лицом она была похожа на Дашу, только суше. Она открыла мне дверь, вытирая руки в муке о фартук.

— Барон. — Она знала меня, мы договаривались о том, что Даша будет жить и работать в Лавке. Вид у нее был усталый. — Садитесь, я… я не ждала так скоро. Я только написала.

— Кто приходил, Клавдия Ивановна?

— Господин. — Она села напротив, на самый край стула, и руки положила на колени. — В хорошем пальто, с тростью. Назвался Сергеем Павловичем, по матери Дарьи родня, троюродный, что ли. Называл имена, места, чтобы доказать: сестру мою покойную, деревню, где она родилась. Принес конфет. Спрашивал, как Дарья, здорова ли, учится ли, я сказала, что при деле. Он очень обрадовался.

— Он что-то у вас взял?

— Взял? — Она не поняла. — Ничего он не брал, что у меня брать. Попросил только на память что-нибудь ее, если осталось. У нее гребень остался в комоде, деревянный, она его еще девочкой…

— И вы отдали?

— Отдала. — Клавдия Ивановна замолчала, и вдруг до нее дошло. — Я что-то сделала не так? Барон. Скажите. Я ей не мать, мы с ней не ладили, она у меня в углу сидела со своими свечками, и я… Ей плохо будет из-за этого? Из-за гребня?

— Будет труднее. Но вы не виноваты, вы же не знали. Он оставил какую-то информацию о себе?

— Адрес для писем. Сказал, если что понадобится. Вот. — Она достала из-за часов на комоде бумажку, сложенную вчетверо, и подала не глядя. — Барон. У нее ведь все будет в порядке?

— Будет, — кивнул я. — Обещаю.

Она кивнула в ответ.

Через пару знакомых по адресу на почте я довольно быстро вышел на контору недалеко от Плотины, с вывеской «Справки о родословных и наследствах».

Одна комната, стол, шкаф с папками до потолка, два стула для посетителей. На столе стояла открытая коробка тех же конфет, что он принес тетке. Лыткин, так звали хозяина, встал нам навстречу: мягкий, вежливый человек лет сорока, с очень белыми руками, это скорее всего было какое-то заболевание, в сюртуке, с перстнем без камня.

— Прошу. Садитесь, господа. — Он покосился на Сему, который остался стоять у двери и теперь загораживал ее целиком. — Чем могу?

— Я по поводу девочки, — сказал я. — Той, что живет в доме у пруда.

— Что вы имеете в виду? — он сделал вид, что не в курсе.

— Не увиливайте, я разговаривал с ее теткой, — нахмурился я. — Кто ищет девочку? Явно не вы, ее отслеживают через колдовство, а вы не колдун. Но вы забрали гребень. Значит вы знаете тех, кто ее ищет. Я уже знаю почти все, отпираться нет смысла.

Он нахмурился.

— А вам она зачем понадобилась? Я чего-то не знаю? У меня уже есть контракт, я не собираюсь с вами делиться, кем бы вы ни были, и ваш охранник-шкаф меня не пугает!

— Стоп. Чем вы торгуете? — спросил я, когда он остановился.

— А вы?.. — он ахнул и хлопнул себя по лбу.

— Вы уже все сказали, — усмехнулся я. — Для справки, я — работодатель той девочки, барон Петр Воронов.

— Твою мать… — прошипел Лыткин. — Я торгую сведениями. Только сведениями, барон, я не колдун и не держу девочек в подвале. — Он улыбнулся. — Есть дети, которых учили без права, и они нигде не записаны, ничьи. Я нахожу таких, и приношу ковенам весть. Мне платят как вестнику.

— Что-то не похожа нынешняя ситуация на обычную работу вестника, — покачал я головой. — Ее выслеживают с таким тщанием, что даже колдунья шестого ранга не может полностью ее спрятать, да и не думаю, что вестник стал бы ходить по теткам и красть гребни.

— Иногда детей хотят получить не по правилам, — он закатил глаза. — Чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно, я продаю информацию дважды: один раз легитимным ковенам, и второй — тем, кто реально заказал. Я продал информацию о девочке двум ковенам. И второй хочет получить ее слишком сильно, настолько, что они предложили такую цену, от какой не отказываются.

Сема у двери переступил с ноги на ногу.

— Что за второй ковен? — спросил я.

— Я не спрашивал, — Лыткин развел руками. — Знаю только, что тоже с севера.

— Давайте список.

— Простите?

— Всех девочек, которых вы продавали, и всех покупателей. Сейчас.

— Я не совсем… — Он посмотрел на меня и понял, что я не шучу. — Барон, это моя контора и мои бумаги. У вас нет права…

Сема шагнул к шкафу. Шкаф был заперт, но Сему это не остановило: он дернул дверцу, и она отошла вместе с замком и куском косяка. Сема аккуратно прислонил ее к стене.

— Петр Алексеевич, — сказал он, глядя на полки, — что мне искать?

— Лучше ответьте, иначе то же самое может случиться с вашей рукой, — улыбнулся я елейной улыбкой.

Лыткин сидел и не двигался.

— Третья полка, синяя тетрадь, — сказал он наконец, ровно. — Там все. И покупатели тоже.

— Начало неплохое, — сказал я и взял тетрадь. — Но вы едете с нами.

Он посмотрел на Сему, на выломанную дверцу. Потом встал, надел пальто и взял трость.

Посланница ковена пришла утром, прямо под открытие. Вошла, закрыла за собой дверь и остановилась на пороге. Высокая, лет сорока, в сером дорожном пальто, в платке и перчатках. Хоня на прилавке прижал уши.

— Ирина Михайловна Корх, — сказала она, окая по-северному. — Я от ковена Седых Стариц. Мне сказали, здесь живет Дарья Корнилова, дочь нашего ковена. Я пришла за ней.