— Я здесь! — выдохнула она.

Окна погасли.

Почти час мы ждали в первом зале. Потом за окнами показались канал и горбатый мост, и Варя первой поспешила к двери.

В гостиной на первом этаже дома горели все лампы, какие были, и Николай ходил от окна к двери и обратно, а граф Ростовцев сидел в кресле у камина с газетой, которую держал на коленях вверх ногами. Наверху ходили, что-то говорила повитуха, ровно и неразборчиво, иногда ее голос становился громче, и тогда Николай останавливался посреди комнаты и прислушивался.

— Сколько еще? — спросил он меня, когда остановился в четвертый раз.

— Не знаю, Коля. С первым обычно долго. Может, до утра.

— Ты откуда знаешь?

— Просто знаю.

Он хотел еще что-то спросить, но не стал и снова пошел к окну.

— Сядь, — сказала Варя с дивана, где сидела с ногами, в Ларином платке. — Ты протрешь дорожку, Лара потом увидит и будет ругаться.

— Пусть ругается, — буркнул Николай.

— Сядь, Коля.

Он сел на край дивана, рядом с ней, просидел минуту, и снова встал.

Даша пробежала через гостиную на кухню с пустым кувшином и назад с полным, держа его обеими руками. Она была очень бледная, но бегала быстро.

Сема вышел из кухни с подносом и поставил его на стол так, что лампы качнулись.

— Ешьте все. — Он посмотрел на Николая, на графа. — Вы с утра ничего не ели, по лицам видно. Николай, вам особенно, ночь длинная.

— Сема, я не могу.

— А вы через не могу.

— Меня в свое время выгнали в сад, — сказал старый граф от камина, не поднимая глаз от газеты. — Когда ты рождался. В июле. Я два часа ходил вокруг дома, и на втором часу садовник спросил, не потерял ли я чего, а я так растерялся, что кивнул и мы минут пять искали непонятно что. Ешь, Николай, силы тебе еще понадобятся, и немало.

Николай сел и стал есть, кажется, даже не чувствуя вкуса.

— Варя, может, поднимешься? — сказал я. — Ларе…

— Оставь ее, — сказал Николай, не глядя на сестру. — Хочет тут сидеть, пусть сидит.

Варя ничего не сказала и подтянула платок выше.

Ася спустилась на несколько ступенек и сказала сверху:

— Все хорошо. Нужна еще горячая вода, Даша сейчас спустится. Коля, наверх не ходи. Все хорошо, слышишь?

И ушла наверх.

Под утро, когда за окном уже серело, сверху раздался крик. Не Ларин, ее воплей мы наслушались, тоненький и сердитый.

Николай застыл посреди гостиной и не двигался, и граф в кресле поднял наконец глаза от газеты.

Лекарь вышел на площадку лестницы, в рубашке с закатанными рукавами, и сказал оттуда, не тратя слов:

— Девочка. Мать в порядке. Через полчаса можно будет…

Николай кинулся наверх, не дослушав.

Через где-то час Николай спустился с дочкой на руках. Нес ее очень осторожно. Таким я его еще не видел. Он прошел мимо меня и мимо графа и остановился перед Варей, показал ей первой. Варя встала с дивана и взяла малышку из его рук.

Она держала ее долго и молчала. Никто ее не торопил. Я стоял рядом и знал, о чем она думает, но вслух об этом не говорят, тем более при брате.

Потом она отдала ее обратно, и следующим чести подержать малышку удостоился дедушка, но у графа она быстро заплакала и тот ее отдал. Четвертым стал я.

Я взял ее привычно: руки неожиданно помнили. Когда-то, в другой жизни, я так же держал свою дочь, такую же маленькую и очень недовольную тем, что весь ее мир перевернулся с ног на голову. Девочка открыла темные глаза и глянула будто бы прямо на меня, хотя я и знал, что пока что это невозможно.

[Какая прелесть!]

Чуть позже я стоял в дверях спальни на втором этаже и смотрел, как повитуха меняет белье на постели. Лара, бледная, с мокрыми волосами, сидела в кресле у окна и держала дочь, хотя было видно, что она вот-вот заснет.

— Как ты? — спросил я, подходя и садясь перед ней на корточки.

— Устала, — улыбнулась она.

— Счастлива?

— Конечно. Посмотри на нее.

— Она чудесная, — кивнул я. — Как ее зовут?

— Имя? — Лара как будто бы впервые об этом задумалась, хотя я знал, что они с Николаем много это обсуждали. — Соня, — сказала она, наконец. — Ее зовут Соня.

Колыбель мы с Семой привезли, когда Лара уже вставала и понемногу ходила по дому. Сема нес ее один, я только придерживал в дверях. В детской мы поставили ее у окна, и она тихонько закачалась.

Сделал я ее из темного иберийского ореха. Никаких контуров, просто дерево, и никакой машинной обработки, только руки и инструменты. В изголовье были вырезаны птицы, а по всей колыбельке тянулись узоры листьев и веточек.

Николай положил дочь в колыбель и качнул. Потом еще и еще.

— Тише, — сказал я с усмешкой. — Она не телега. — Можно качнуть один раз и позволить качаться самой. Я сделал так, чтобы она долго качалась.

— Я же просил никаких контуров, — чуть нахмурился Николай.

— Никаких контуров, чистая физика.

Я остановил колыбель ладонью, после чего плавно качнул один раз, и из-за довольно высокого центра тяжести она продолжила плавно качаться сама и дальше.

Лара встала, подошла, наклонилась к изголовью и долго смотрела на птиц.

— Варюш, нарисуешь мне таких же птиц в детской на стене? Пусть смотрит.

— Нарисую, конечно, — кивнула Варя.

Соню принесли в Лавку утром, когда Лавка уже стояла в Грозове. Всю дорогу она кричала, и в санях, и на крыльце, а на пороге вдруг замолчала. Николай даже остановился и растерянно на нее посмотрел.

— Вот! — сказала Лара, входя за ним. — Я же говорила. Дом ее успокоит. Я всегда думала, что это особенное место.

[Маленькая. Вот она какая. Я ее ждала с осени. Первое пополнение нашей большой семьи. Петя, я сейчас расплачусь…]

Варя улыбнулась.

Зоя вышла из-за прилавка и деловито заглянула в одеяло. Сема стоял у нее за спиной и боялся дышать.

Люльку, в которой ее привезли, поставили на прилавок. Хоня обошел люльку кругом, спрыгнул на пол, залез под прилавок и улегся прямо под ней. Оттуда он не вылез, пока Соню не унесли.

Даже Лиза приблизилась к зрителю, теперь уже изображенная не в полный рост, а по пояс, лишь бы рассмотреть малышку. В общем, прибавку все оценили по высшему разряду. И я знал, что детство у Сони будет просто чудесное.

Ася позвала меня снизу, и по голосу я понял, что дело срочное.

Она стояла у стола в лаборатории и держала Дашу за запястье, там, где была ее метка. Даша стояла смирно. На столе между ними лежали разобранные травы и мел.

— Ее метку кто-то прощупывает, — сказала Ася, не отпуская. — Прямо сейчас.

— Что это значит?

— Что ее ищут. — Она отпустила запястье, взяла мел и, пока говорила, начала вести круг по столешнице, прямо по травам. — Ритуалом поиска. Так ищут северные, это их стиль. Даша под кулоном, кулон ее прячет, вот они и давят на единственное, что нащупали, на мою метку.

— Кто?

— Не знаю. — Ася замкнула круг и положила в него три медных стержня. — Ее мать была колдуньей, как и ее брат, редчайший случай, и если это ковен ее матери, то они в своем праве.

— В каком праве?

— Она по нашим правилам их. — Ася подняла голову. — У колдунов ребенка может учить только тот, кому позволил его ковен. Дяде никто не позволял. Он учил ее сам, урывками, а потом пропал. Значит, она до сих пор принадлежит ковену матери, и они могут прийти и забрать ее. И ни стража, ни двор им слова не скажут.

Даша вся съежилась и прижала руку с меткой к груди.

[Кулон держит. Пока.]

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— Не знаю. — Ася смотрела на стержни в кругу, не на меня. — Сегодня второй раз. В первый я подумала, что показалось.

Ночью я спустился в мастерскую приготовить верстак: утром я собирался переделывать Дашин кулон. На галерее я увидел свет из гостевой: дверь стояла открытой, и в двери, спиной ко мне, стоял Илья.