— Давайте, — кивнул я.

Для колдуна, который порчу и наложил, для снятия по сути нужен был только предмет, на который порча была наложена. Так что все было кончено уже минут через пять после того, как я отдал Пелагее шило. Ася, которую я на всякий случай позвал перепроверить, подтвердила: порчи больше нет.

— Теперь вернемся в нашей теме, — напомнил я.

— Да? — она спросила так, будто ожидала, что мы все благополучно забудем. — Ребятки, я, конечно, признаю, что набедокурила, но вы понимаете, что вы у меня просите? Это все равно что руки отнять. У меня ведь ничего больше нет. Мужа нет, сына нет, дом вот этот и то, что я умею. И вы мне говорите: отдай последнее, и я тебя не выдам. Ну так выдавайте. Хоть сейчас. Какая мне разница, в доме жить или в тюрьме, если без сына?

— А вы не забыли, что вас ждет не просто тюрьма? — спросила Ася. — Колдунам многое сходит с рук, но если не сходит, то это просто тушите свет. Порча на вещи короны и человек покалечен. Даже если никто не умер, там у вас не руки отнимут. Потеря дара — это только начало, потом все будет куда хуже. А клятва дар не отнимает. Вы просто им не пользуетесь. Нарушите, потеряете, это да. Не нарушите, умрете с ним. Выбирайте.

В комнате стало тихо. Пелагея стояла долго. Потом посмотрела на Марка:

— Вы сделаете так как сказал Петр Алексеевич? Не станете меня трогать, если я откажусь от колдовства?

Марк помолчал.

— Если Петр придумает достаточно правдоподобную историю, которую я смогу написать в отчет — да, сделаю.

Она протянула руку, ладонью вниз, и под ладонью зажегся огонь. Не у кожи, в воздухе, сантиметрах в пяти, невысокий, тусклый, рыжий, как свечной, с темной сердцевиной. Так, значит, горел огонь ее школы.

— Я, Пелагея Фомина, колдунья, — сказала она своим обычным голосом, грубо и просто. — Клянусь на своем огне, что больше никогда не создам никаких чар. Ни для себя, ни для других, ни во зло, ни в добро. До смерти. Свидетель та, что сильнее меня.

— Свидетель, — сказала Ася.

Огонь погас. Пелагея опустила руку.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Да нет, какой там, — вздохнула она. — Но, может быть, оно и к лучшему?

— Кто знает? — честно ответил я. — Вы голодны? Поужинаете с нами?

— Да, — кивнула она, чуть подумав. — Я бы не отказалась.

Через несколько дней ворота эллинга стояли раскрытыми во всю ширину, и оболочка под крышей шла волной сильнее прежнего, ветер с поля задувал прямо под нее. Судно готовили к подъему. На мостиках люди уже не стучали, а тянули: проверяли тросы на новых узлах, по одному, и перекликались сверху вниз.

Марк стоял у гондолы, увидел меня и пошел навстречу, махнув рукой, отзывая меня подальше от своих, в дальний конец эллинга, где ветер гудел в щелях и где нас никто не мог слышать.

— Это точно адекватное объяснение? — спросил он. — Эти отчеты будут проверять и перепроверять, тут не сработает, как было в МОЛОТе, просто написать что-то похожее на правду и убрать на полку, если дело уже закрыто.

— Ну, чтобы оспорить это, им придется перепроверить шило и найти на нем следы порчи, которая уже идеально снята, — я пожал плечами. — Так что формулировка, что мы поняли неправильно и шило было не проклятым, а спонтанным артефактом, с которого мы сняли все эффекты, вполне успешно закроет все вопросы.

Сверху крикнули, что корма готова. Марк поднял руку: сейчас.

— Ты молодец, что продолжаешь решать все по совести, — произнес он, помолчав. — Мне этого стало сильно недоставать на этой работе.

— Понимаю, — кивнул я.

— Свадьба в конце июля, — сказал он. — В музее, Азалия так захотела, и спорить с ней об этом я не стал. Двадцать седьмого числа.

— Хорошо что хоть сейчас сказали, а не за три дня, — хмыкнул я.

Он тоже усмехнулся, кивнул, пожал мне руку и пошел к гондоле, на ходу уже глядя наверх, туда, где люди тянули тросы. Я постоял еще немного и пошел к извозчику.

Зоя положила газеты на прилавок передо мной, отдельно от почты, заголовком ко мне.

Я как раз нашел коробку с мелкими зажимами, которую она на прошлой неделе переставила с верстака под витрину, и собирался нести ее обратно. Руки у меня были в латунной пыли. Я вытер их о фартук и взял верхнюю газету.

— Третья страница, — сказала Зоя.

На третьей странице была заметка о выставке. Промышленная, американская, в новом павильоне за Торговой, я о ней слышал от Ильи и собирался сходить, когда будет время, то есть никогда.

Инженер оттуда, писала газета, при публике вскрыл несколько замков наших мастеров, которые в каталогах значились невскрываемыми, и объявил, что готов повторить это с любым русским замком. А дальше шла моя фамилия. Он вызывал меня на своеобразную дуэль.

Каждый приносит замок своей работы, соперник вскрывает чужой за отведенное время, судьи от выставки, публика. Фамилию мою он выбрал, судя по тексту, так, как выбирают мишень: заметную и большую. Не сказать, что я был прямо великим мастером, но после открытия Лавки в столице и дела о «Доме Апостофина» я и правда довольно часто появлялся в прессе, и все чаще в статьях, связанных с уникальными артефактами Лавки.

Про американскую систему я знал и без газеты: одинаковые детали, которые подходят к любой вещи той же серии. Человек оттуда, который к тому же маг-артефактор, был редкостью, и ему, наверное, в самом деле было интересно посмотреть на нашу «архаичную» систему.

За окном мальчишки с удочками перешли от мостков к камням. Один зашел в воду по колено и там застыл с удочкой в руке.

— Мне это не нужно, — сказал я и положил газету. — У меня работа стоит. И что я докажу, если обыграю фабрику? Ничего.

[А проигрыш?]

— Тем более. Хотя мне немного обидно, что ты такое предполагаешь.

[Ну извини. Не хочешь, не надо, я бы тоже, наверное, отказалась. Но если он метит в имя, Петя, в твое и в мое, тогда отказываться нельзя.]

Зоя не уходила, ждала.

— Газетчик уже спрашивал, — сказала она. — Утром. Я сказала, что барон занят. Он сказал, что подождет. Так что он теперь будет там каждый день, пока вы что-нибудь не ответите. И их будет становиться все больше, если ты не дашь хоть какую-то реакцию. Это не просто пари, это соревнование с КША.

— Говори, что барон работает, — сказал я и взял коробку. — Это даже правда.

Павел Кузьмич Игнатьев пришел на следующее утро и ждал меня в комнате бесед, со шляпой на коленях, прямой, будто проглотил аршин. Купец второй гильдии, родня создателя этого дома по линии Маргариты Егоровны и человек при дворе, мой загадочный Покровитель, которого я, к сожалению или к счастью, давно уже перерос.

— Петр Алексеевич.

— Павел Кузьмич. Рад вас видеть.

Я сел напротив. За дверью Сема прошел по коридору с ведром, и вода в нем плескала на каждом шагу.

— Я ненадолго, — сказал Игнатьев. — Вы, конечно, читали газеты.

— Читал.

— Ее Величество просит вас принять вызов.

Я поднял бровь.

— Вот так просто?

— Да. Но не безвозмездно. Цитирую: «Ваше участие, пожалуйста, пусть станет вашим жестом доброй воли в ответ на мой. Но ваша победа, чем более славной она будет, тем лучшую награду за собой повлечет. Империя не скупится на поощрения для своих лучших мастеров».

Я хмыкнул.

— Понятно все. Вы проверяли?

— Кого?

— Инженера? Выставку? Кто его сюда привез и кто ему подсказал мою фамилию?

— Проверяли. — Игнатьев кивнул. — Он приехал вместе с выставкой, по казенной линии, его имя в списках с зимы, ничего странного. Люди Ее Величества посмотрели на него со всех сторон. За ним никого нет. Ни Навского, ни Устюгова, ни их денег, если вы об этом. Штатам после той американки нужно здесь снова выглядеть прилично, вот они и стараются, как умеют. Громко. С напором.