Но слышать про это было одно, а стоять под ним было другое. Оболочка уходила в полумрак под стропилами, серая, тугая, но она не висела неподвижно: по ней от сквозняка из приоткрытых ворот шли медленные волны, от носа к корме.

Под оболочкой, на тросах, висела гондола, длинная, в два этажа, с окнами, с мостиками вдоль бортов, с лестницей, спущенной до земляного пола. На мостиках кто-то работал, и звук уходил вверх и там терялся.

Я представил, что было бы, появись тут Илья, и широко улыбнулся.

Смотритель шел за нами и за весь осмотр не сказал ни слова, только открывал, что я просил открыть, и закрывал за нами.

Я начал с гондолы. Накопители стояли вдоль обоих бортов в кованых гнездах, крупные, казенной работы, добротные. Я снимал крышку за крышкой, смотрел контуры через монокль мастерской на выезде, пускал по ним ману.

Все было в порядке. Тросы, те, что уцелели, и тот, которым заменили лопнувший, шли от гондолы к оболочке через латунные узлы с контурами натяжения, и тут узлы были в порядке тоже. Рули, передачи, главный распределитель в носу, от которого питалось все судно, все это было сделано тщательно, кем-то, кто знал свое дело, и ничего из этого не могло отказать само.

Пока я обходил второй борт, рабочие на мостиках ушли, и стало слышно голубей под крышей.

И вот у кормы, когда я стоял уже без монокля и просто держал руку на обшивке, решив вместо того, чтобы сосредочиться на частном, изучить общее, раскинул восприятие маны на максимальный радиус, я это почувствовал.

Не совсем ману. Это было другое, чужое, как если бы в знакомой комнате пахло чужим человеком. Оно не шло ни от накопителя, ни от узла, ни от какой-то вещи, на которую можно показать пальцем. Оно было где-то здесь, но прочесть его я не мог. Если бы не Грань, вряд ли бы в принципе уловил.

Марк за моей спиной молчал: он видел, что я остановился, и не хотел мешать.

«Ты это видишь. Лад?»

[Нет. Я чувствую, что тебе что-то не нравится. Больше ничего, Петя. Это не мое. И, кажется, не твое.]

Она была права, и я знал, чье это ремесло.

«Позови Асю. Пусть едет сюда как можно скорее. Марку скажу сам.»

[Зову.]

Я убрал руку с обшивки и повернулся к Марку.

— Я не нашел, — сказал я. — Контуры целы, все до одного. Но тут что-то есть, и это не артефакт. Есть ощущение, что это колдовство. Я послал за Асей.

— Послал? — Марк оглянулся на ворота, за которые никто не выходил.

— У меня свои способы. Она будет через час.

Марк посмотрел на смотрителя, тот стоял в пяти шагах и недовольно хмурился.

— Колдунью на судно короны? — спросил он негромко. — Под чье слово?

— Под мое, — отрезал Марк.

[Она уже вышла. Сказала, раньше чем через час не успеет.]

Ася пришла, срезав от дороги через поле. Караул ее пропустил, Марк об этом распорядился. Смотритель поглядел на Асю, как на грозу в окне, и остался стоять, где стоял.

На дирижабль она взглянула мельком, явно сделав вид, что ее не впечатлило. Посмотрела на меня, потом на обшивку у кормы, возле которой я стоял, и подошла.

— Где?

— Где-то здесь. Кормовая часть. Дальше не знаю.

Она положила ладонь рядом с моей. Постояла пару минут.

— Порча, — сказала она.

Одно слово, и я уже знал, что не ошибся, позвав ее.

Ася уже шла вдоль борта, не отрывая ладони от обшивки, медленно. Марк двинулся за ней, я поднял руку, и он остановился. Она прошла шагов десять к корме, вернулась на три, присела на корточки у самого низа гондолы, там, где обшивка уходила под днище, и провела пальцем по шву между двумя досками.

— Тут. Заделано.

На вид это был шов как шов. Смотритель подошел по знаку Марка, посмотрел, куда она показывала, и покачал головой.

— Вскрывать можно? — спросил Марк. — Ничего не… рванет?

— Можно, — хмыкнула Ася. — Только аккуратно. Если сломать проклятый предмет, снять проклятье может стать сложнее.

Смотритель принес из каморки у ворот стамеску и фонарь и снял доску сам, не торопясь, с той бережностью, с какой люди разбирают то, что сами собирали. Под доской, в пазу между обшивкой и ребром, действительно нашлась вещь, завернутая в тряпицу.

Тряпица была пропитана лаком, тем же, что и доски, и в моем восприятии выглядела ровно таким же куском дерева. Даже удивительно.

«Это вот так ты себя чувствуешь, когда я разговариваю с теми, кого ты не видишь?»

[Вроде того.]

Ася взяла ее голыми руками, развернула и положила на ладонь.

Шило. Старое, с деревянной ручкой, отполированной ладонью до блеска, с латунным кольцом на конце, в которое продевают шнурок, чтобы носить на поясе. Рабочий инструмент, каких на любой верфи сотни. Правда, это все-таки было немного особенным: его не выточили на массовом станке, ручку явно вырезали сами, под свою руку.

Маны в нем не было ни капли, хотя то чувство чуждости стало сильнее, когда Ася развернула тряпицу.

— Что это? — спросил Марк.

— Шило, — сказала Ася. — Чье-то.

— Я вижу, что шило. Что на нем?

Она сжала его в кулаке, подержала, разжала.

— Это сделано сильным колдуном, думаю, пятого ранга, явно с жертвой части его жизненной энергии. Причем порча завязана на него: она от этого шила тянется к тому, кто ее клал, как нитка к катушке. Снять я могу и сама. Но тот, кто клал, снимет чище, после него следа не останется совсем, а после меня останется и, даже если ломаться тут все перестанет, эта бандурина останется… ну, вроде как несчастливой.

— Отсюда найдешь, куда она тянется?

— Отсюда нет. Нужен стол и вечер.

Она завернула шило обратно в тряпицу и спрятала в карман платья. Марк кивнул смотрителю на ворота, и тот отошел, хотя уже явно собирался возмутиться.

— Кто она? — спросил он вместо этого.

— Не знаю пока, — покачала головой Ася. — Я ведь говорю, нужно провести ритуал.

— Петр, — Марк подошел, чтобы смотритель не услышал. — Это судно короны. У меня дело, в деле должно стоять имя виновного. Человек уже покалечен, и покалечен не ветром. Я знаю, ты любишь решать дела в частном порядке. Могу я рассчитывать, что на этот раз ты так не поступишь?

Я хмыкнул.

— Давай так, я не сделаю ничего, на что не получу твоего одобрения.

Он посмотрел на меня, на карман Аси, где лежало шило. Вздохнул.

— Ладно, я ведь сам к тебе пришел. Идите, найдите того, кто это сделал.

Он подозвал смотрителя и велел поставить доску на место.

В лаборатории Ася зажгла лампу над столом, не дожидаясь темноты, видимо ей так было нужно. Шило лежало посреди стола на своей тряпице, а вокруг него она разложила свои колдовские штучки.

Я заметил про себя, что с тех пор как мы познакомились ее арсенал становился не больше, а, наоборот, меньше, как количественно, так и в плане размера. Когда-то ей нужен был большой круг мелом и разложенные черепа животных, а теперь было достаточно просто пометок мелом, нескольких маленьких скляночек и небольшого блюдца.

Я сел на табурет у двери, чтобы не мешать. Хоня, пришедший за мной, посмотрел на стол, на Асю, развернулся и ушел обратно в коридор.

Ася работала молча. Она вела пальцем по воде в блюдце, и вода, хотя была совершенно обычной, из-под крана, двигалась за пальцем, будто кисель.

— Далеко, — сказала она наконец, не поднимая головы. — На том краю. Там, где мы сегодня были.

— У эллинга?

— Рядом. Слобода. — Она помолчала, двигая палец. — Где-то там. Точнее скажу на месте.

— Что-нибудь еще скажешь по поводу порчи?

— Да, — кивнула она. Помолчала. — Колдовала женщина. Местная школа, я знаю этот стиль. Порча пропитана сильнейшим чувством горечи и обиды. Это не диверсия против короны или той бандурины, вряд ли дело в деньгах. Скорее это было что-то спонтанное и наложенное в сердцах и гневе.