Окно было открыто, и со двора тянуло нагретым камнем и чьим-то обедом. На подоконнике лежала полоса солнца.

— Вы готовы? — спросил я. — После выборов вы стали первой из старейшин, поэтому я пришел именно к вам прежде чем к Явскому. Но это также и значит, что на вас будет больше ответственности и больше обязанностей, чем на нем. В частности с самим Явским и Жгутовым общаться предстоит также вам.

— Готова, — кивнула она. — Отдавать приказы этой сволочи будет даже приятно.

Перевернула страницу, другую, провела пальцем по столбцу имен, не читая, и закрыла тетрадь.

— Тогда приступаем, — кивнул я в ответ. — На всякий случай повторю. Ничего заметного. Никто из наших не меняет свои дела. Каждый только советует знакомым, с кем ему лучше работать: не с людьми Топаза, а с людьми Жемчуга. Без шантажа и без единой бумаги. Совет, который дает приятель приятелю за обедом. Чтобы потом, если кто-то захочет найти, за что зацепиться, цепляться было не за что.

— Понятно. — Она положила обе руки на закрытую тетрадь. — Петр Алексеевич. Я провела в этой Ложе больше времени, чем вы живете на свете. Не волнуйтесь. Я могу понять ваш замысел и могу следовать инструкциям. Тем более таким простым.

— Я ведь сказал: «На всякий случай», — улыбнулся я.

— Действительно, — кивнула она. — Ладно. Это все, что от меня и остальных потребуется?

— Пока что все. Когда сработает этот шаг, следующий потребует лишь моего участия. А потом я скажу, что дальше.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда приступаем.

Стопка испорченных пластин на краю верстака стала такой, что я перестал ее считать. За меня считала Лавка.

[Двадцатая. На этой линия поехала на последней трети, там же, где на семнадцатой. А на восемнадцатой и девятнадцатой ты сам остановился раньше.]

— Знаю.

Я снял двадцатую с зажима и положил поверх остальных, лицом вниз. Латунь, самая дешевая, какая была на складе. Камни Тураева лежали отдельно, в ящике, и к ним я не притрагивался: камень портить было куда дороже, так что я тренировался на болванках.

Из дворика пахло землей и водой: Ася поливала свои грядки, и вода шипела на нагретой за день земле. Наверху, судя по запаху, Сема уже ставил ужин, значит, оставалось с полчаса. Муха билась в стекло у самого верстака, упрямо, в одно и то же место.

Я взял чистую пластину и зажал. Метод бесконечного неразрывного контура Апостофина был настолько сложным в исполнении, что я даже не рассчитывал закончить попытки на двузначных числах.

Но прогресс все-таки был. Раньше я бы думал о линии: куда она должна лечь, как ей идти, где у нее конец. Сегодня я о линии не думал вообще. Я думал о том, куда поставить щуп сначала и в какую сторону от этого пойдет рука. Разница была пустяковая, но как минимум я понял, что другого способа нет.

Щуп встал. Я повел.

Муха перестала биться. Рука шла по кругу обратно, к той точке, где я поставил щуп сначала, туда, где линия должна была начаться, и на последней трети, там, где у меня обычно начинало тянуть, все осталось вполне ровно. Я даже не понял почему. Я просто не остановился, где останавливался, и довел.

[Сомкнулась.]

Она сказала это раньше, чем я поднял щуп. Я его еще держал на латуни, и не был уверен, все ли сработало. А она уже видела.

[Сомкнулась, Петя! Я смотрю, узла нет нигде. Как у Сергея Михайловича, один в один!]

Я отвел руку. Пластина лежала на зажиме, обычная, в рабочих царапинах. Я мог бы сейчас проверить ее на просвет, посмотреть в монокль, пустить по ней ману, но вместо этого сидел и смотрел на нее.

«Начать с конца» было в тетрадях Апостофина, и с весны я носил эту фразу в голове как загадку. Понимать там было нечего. Это был не фокус и не парадокс, это был порядок движения, в котором рука идет сама, как идут по знакомой лестнице в темноте, не считая ступенек.

И вот, у меня впервые получилось повторить это самому.

До маяка отсюда было далеко. Это была латунь, не камень, и одна линия, а не весь не контур, и я совершенно не был уверен, что повторю ее на двадцать первой болванке. Но она лежала передо мной.

— Вижу, — сказал я. — Пусть лежит.

Я накрыл пластину чистой тряпкой и пошел наверх ужинать.

Марк сидел в комнате бесед на самом краю кресла, и когда я вошел, сразу встал. Шелковый платок на правом глазу едва-едва светился в полутьме. Сейчас я уже знал, что это тоже был артефакт, отчасти заменявший ему потерянный глаз и дававший даже больше, чем обычное зрение.

Он был в штатском, без фуражки и кортика под сюртуком видно не было.

— Чаю? — спросил я.

— Если недолго.

Я налил ему и себе. За стеной Зоя говорила с покупателем, слов было не разобрать.

— Я по службе, Петр, — сказал он, не притронувшись к чашке. — Не от себя. Корона готовит к службе дирижабль. Новейший, его собирали два года, и к этой осени он должен летать. Так вот, он не летает. Каждый пробный подъем кончается чем-нибудь. Отказывают накопители, причем исправные, их проверяли накануне. Обнаруживаются утечки газа. На прошлой неделе лопнул один из тросов, что держат гондолу, и человека из команды ударило концом. Он жив, но вряд ли вернется на борт в ближайшие недели.

— Одно и то же отказывает каждый раз? Или всякий раз другое?

— Всякий раз другое. Если бы ломалось одно место, его бы уже нашли. А тут то понос, то золотуха, честное слово.

Я хмыкнул. Редко можно было увидеть Марка в таком раздражении.

— Столичный отдел МОЛОТа осматривал его дважды, — продолжал он. — Никаких артефактных воздействий не обнаружено. Придворные маги смотрели после них. Тоже ничего. В комитете теперь считают, что это вредительство, что в команде или на верфи кто-то портит судно намеренно, и дело отдали мне. — Он помолчал. — Но я изучил подноготную каждого работника, и не нашел ничего, что могло бы стать причиной такого поведения, да и нет никаких улик, что указывали бы на кого-то конкретного. Поэтому я сижу у тебя.

— Когда следующий подъем? — спросил я.

— Через неделю. На нем будут люди из комитета и двое от двора, отложить его нельзя. Если он опять не поднимется, это будет уже не мое дело, а скандал, тем более если кто-то снова покалечится.

Я мог бы сказать ему, что это не совсем по моей части и что у меня своих дел по горло. Все это было бы правдой, и все это он, конечно, знал, когда ехал сюда, а значит дело было действительно серьезное.

— Завтра, — сказал я. — Днем. Покажешь мне его на месте. Что искать, я пока не знаю, но, надеюсь, на месте пойму.

— Завтра после полудня. За тобой заехать?

— Не надо. Скажи, где это, доберусь сам.

Он назвал мне адрес на окраине и объяснил, как найти, встал, попращался и ушел. Чай он так и не допил. Его эта ситуация явно очень достала.

Эллинг стоял на другом краю города, за последними домами тамошней слободы, там, где кончалась мостовая и начиналось поле, и я увидел его крышу раньше, чем извозчик свернул с дороги.

Крыша была длиннее всего, что я видел в этом городе, кроме вокзала, и выше вокзала раза в два. У ворот стоял караул в белом, Марк уже ждал внутри ограды, а с ним пожилой человек в казенном сюртуке, с кольцом ключей на поясе, видимо какой-то управляющий или смотритель.

— Он там, — сказал он вместо приветствия и повел меня к двери, прорезанной в огромных воротах.

Внутри было прохладно и пахло пенькой, лаком и чем-то кислым, как в большой кузнице, когда остывает горн. Когда глаза привыкли, я поднял голову и совершенно искренне ахнул.

Он висел под крышей, не касаясь ее, и занимал собой все. Я знал, что таких судов на весь мир было несколько, и все они принадлежали коронам, такое не строили на продажу.