Лекари под её напором работали молча и споро, растеряв последние остатки лейденского высокомерия. Иоганн Блументрост, хмуро сопя, бережно прикладывал к груди императрицы горячие, пахнущие хлебом компрессы из отрубей, унимая лютый лающий кашель. Португалец Рибейро послушно менял влажные простыни, то и дело испуганно косясь на Риту.

Тяжёлые дубовые двери с шумом распахнулись, впуская в источающую уксус опочивальню морозный воздух и дыхание. В покои влетел Рейнгольд Лёвенвольде. Его сапоги были в мокром снегу, а в руках он крепко сжимал плотные холщовые мешки. Граф поднял на уши всю Главную аптеку и доставил травы точно в срок.

Рита ни слова не говоря выхватила у него мешки, немедля принявшись за дело. Покои наполнились резким, сухим ароматом чёрной бузины и горьковатым запахом горицвета. Она точными, выверенными движениями отмерила пропорции корня солодки и толокнянки, засыпая сбор в кипящий над углями камина медный ковш.

Рейнгольд не ушёл. Он встал чуть поодаль, у самого каминного портала, и неотрывно следил за каждым её действием. Чувствуя на себе его тяжёлый, мужской взгляд, она ощутила, как к щекам вопреки её воле подступает жаркий румянец. Безрассудное глупое сердце снова заколотилось у самого горла, возвращая её в пекло их бальных ночей. Рита сердито, до крови закусила губу, силой воли заставляя себя прийти в себя. Здесь и сейчас она была врачом, а не фрейлиной. Обжигая пальцы о горячую медь, она методично процеживала густой отвар.

Процедив дымящийся, густой травяной сбор сквозь кусок чистого полотна, Рита круто развернулась к постели и снова принялась раздавать указания притихшим медикам. Она уже давно скинула тяжёлую шубу, оставшись в одном парадном шёлке, но жара от камина и пар от ковша заставляли её дышать часто и тяжело.

— Блументрост, приподнимите государыне голову, только аккуратно, под затылок держите! — прикрикнула она, грубо звеня чужими фамилиями без всяких придворных титулов и политесов. — Рибейро, извольте обтереть её сухой тканью, она вся взмокла от жара! Живо, пошивеливайтесь!

Иоганн Блументрост, чьё мужское тщеславие и лейденская спесь были уязвлены до предела, судорожно отшатнулся от подушек. Его лицо перекосило от первобытного суеверия, а пальцы мелко задрожали, складываясь в защитный жест.

— Да это чистокровное чернокнижие! — яростно зашипел он, брызжа слюной прямо в лицо Рите и пятясь к каминному порталу. — Граф, вы посмотрите на неё! Эта молдавская ведьма сейчас проклянёт государыню своими зельями! Она бесовские корни в ковш сыплет! Ежели царица испустит дух, её кровь на вашей совести будет!

Внутри у Риты от этой беспросветной, вековой темноты и глупости окончательно сорвало остатки терпения. Она зло рыкнула на них всех, заставляя Блументроста мгновенно захлопнуть рот, а Рибейро — испуганно вжать голову в плечи:

— Да замолчите вы наконец, лекари недоделанные! — рявкнула она, и в её потемневших глазах заплясали молнии. — Из-за вашей учёности государыня едва кони не двинула! Ежели хоть один из вас сейчас пикнет или помешает мне влить отвар, я сама вышвырну вас под патрули Преображенского полка! К делу встали, живо!

— Цыц оба! — наконец подал голос Рейнгольд Лёвенвольде, делая шаг вперёд. Его глубокий, вибрирующий от ярости бас мгновенно пресёк любой бунт. — Делайте, что она велит, не то я самолично прикажу караулу выкинуть вас на мороз.

Блументрост, хмуро сопя, вынужден был подчиниться — бережно приподнял тяжёлую голову императрицы. Рита аккуратно, капля за каплей, влила горький, пахнущий бузиной и можжевельником настой в уста Екатерины.

Время потекло медленно и муторно. Наступил глубокий, поздний вечер. За высокими окнами Зимнего дворца февральская метель продолжала выть, но в малых покоях наконец-то воцарилась долгожданная тишина. Екатерина Алексеевна перестала хрипеть. Её изнуряющий, лающий кашель утих, дыхание под компрессами из отрубей выровнялось, стало глубоким и покойным, а синева вокруг ногтей начала постепенно отступать.

Рита устало выдохнула, бережно отряхивая помятые юбки, и почувствовала, как её собственное тело ломит от усталости. Парадный шёлк платья, в котором она ещё днём была на смотринах у Ромодановского, теперь казался удушающим панцирем и насквозь промок от лечебного пара.

— Государыня в безопасности до рассвета, — произнесла она, поворачиваясь к Лёвенвольде и старательно пряча от его цепкого взгляда свою слабость. — Я изъявляю желание пойти в свои покои и переодеться.

Рейнгольд скользнул по её уставшему лицу долгим, внимательным взглядом, в котором смешались восторг перед её умом и мужская заинтересованность. Он плавно, благородно кивнул.

— Ступайте, Мария Дмитриевна. Мы с лекарями самолично присмотрим за государыней, от постели ни на шаг не отступим. Но извольте явиться обратно вскоре. Без вашего присмотра мы этот порядок не удержим. Лакей у дверей вас встретит.

Рита заученно склонилась в реверансе и решительно покинула опочивальню, твёрдо зная, что это столкновение во дворце выиграно, но впереди её ждал новый, ночной узел.

Добравшись до своих комнат во фрейлинском корпусе, Рита бессильно опустилась на деревянную скамью у двери. Акулина, всплеснув руками, тут же бросилась расшнуровывать промокший роброн. Закутав Риту в мягкий, домашний суконный шлафрок, Акулина суетливо, но споро выставила на столик поздний ужин. Горячий, наваристый бульон из рябчика в глиняной миске, кусок отварной грудки каплуна и запотевший кувшин с кислым брусничным морсом — всё, что удалось тайно раздобыть на дворцовой кухне в этот сумасшедший вечер.

Рита жадно сделала несколько глотков прохладного морса, чувствуя, как холодная брусничная влага смывает застрявший в горле привкус уксуса и тлеющих каминных углей. Она торопливо съела нежное птичье мясо, возвращая организму растраченные силы.

Переодевшись в свежее, простое тёмное платье без лишних фижм и кружев, Рита быстрыми шагами вернулась в личные покои государыни. Лакей беззвучно распахнул перед ней створку. В опочивальне по-прежнему царила густая, задымлённая тишина, но стоило Рите ступить на ковёр, как она замерла, и её сердце внезапно сжалось от глухой боли.

У постели императрицы стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Напрочь забыв о лекарях, граф сам, бережно и сосредоточенно, обтирал смоченным в ромашковом настое полотном бледный лоб Екатерины. В его движениях было столько неподдельной, суровой мужской заботы и отчаяния, что Рита со всей ясностью поняла, что эта женщина, несмотря на всю её болезнь и водянку, была частью его жизни, его уклада и его личного мира.

Рита резко одёрнула себя, закусив губу.

«Полно, — приказала она собственным глупым чувствам. — Сама ведь решила его отпустить. Между нами всё сожжено ещё в той обледенелой беседке на Миллионной».

Она силой воли выдавила из души остатки девичьей ревности, возвращая себе маску циничной наставницы престола.

Бой за жизнь царицы продолжался, и сидеть сложа руки было нельзя. Рита уверенно подошла к столу, где медики перебирали остатки травяных сборов.

— Блументрост, Рибейро, к делу! — со звенящей сталью в голосе скомандовала она, заставляя лекарей мгновенно выпрямиться. — Горицвет подействовал, сердце государыни бьётся ровнее, но водянка никуда не ушла. Жидкость из чрева надобно выводить непрерывно до самого рассвета, иначе к утру лёгкие снова зальёт. Рибейро, извольте готовить новую порцию отвара из толокнянки и можжевеловых семян — поить царицу каждые два часа по три ложки, не более. Блументрост, ваша задача следить за пульсом и каждые полчаса менять горячие отрубные компрессы на груди. Ежели упустим жар, то кашель вернётся и разорвёт сосуды. Шевелитесь!

Лекари, уже полностью сломленные её напором, послушно кинулись выполнять приказы, а Рита встала у изножья кровати, лихорадочно просчитывая в уме следующие ходы. До рассвета оставалось несколько часов, и этот хрупкий порядок нужно было удержать любой ценой.

На рассвете, когда серые февральские сумерки едва начали разбавлять копоть в коридорах Зимнего дворца, Рита наконец смогла оставить царскую опочивальню. Ноги были ватными, но хуже всего было то, что происходило внутри. Низ живота внезапно скрутило такой лютой болью, что у неё перехватило дыхание, а в глазах мгновенно потемнело. Боль была тупой, давящей, она глухими ударами отдавала в поясницу и пах, заставляя Риту невольно сгибаться пополам при каждом шаге. Она судорожно выдохнула сквозь зубы, пытаясь унять эту внезапную судорогу.