Но стоило ему сделать три широких шага вперёд и решительно заглянуть за ширму, как вся его заносчивость мгновенно испарилась. Сербан оцепенел, уставившись на раскиданные по кровати одежды, и зловеще зашипел сквозь зубы, багровея лицом от бешеного гнева.
— Опять?! Мария, ты что творишь, дура шальная?! Зачем ты его... зачем ты этого коня долгоруковского опять к себе в постель тащишь?!
Брат яростно затряс головой, и треуголка съехала ему на самый затылок. Всё в нём буквально взрывалось от позора: он уже насмотрелся на их безумную, страсть ещё в прошлый раз, во дворце, когда ему самолично приходилось чуть ли не за шиворот вытаскивать голого Ивана из постели Марии! Да и в бане отцовского дома на окраине эти двое творили настоящие непотребства прямо у него на глазах, абсолютно не считаясь с его присутствием и гвардейским караулом!
Рита, всё ещё находясь в состоянии глубокого опьянения, лишь лениво, пьяно отмахнулась от его криков, упрямо кутаясь в пуховое одеяло и нагло облизывая припухшие яркие губы.
— А ты... ты глаза закрой, Сербан... и не смотри, коли не нравится. Изволь избу освободить, не порть веселье...
Но Иван Долгоруков в этот раз от бесстыдного семейного разоблачения вдруг смутился. Густой румянец стыда залил его бледное лицо до кончиков ушей, маска решительного хищника разлетелась в щепки, а кадык судорожно заходил ходуном на шее. Парень поспешно скатился с кровати и, увязая в неловкости, принялся в полутьме лихорадочно собирать свои раскиданные вещи и походный кафтан. Ни на кого не глядя, пряча дрожащие пальцы, он ходко натянул сапоги и бледной тенью выскочил вон из светлицы, хлопнув дверью.
Сербан, оставшись наедине с сестрой, окончательно потерял самообладание. Он подошёл вплотную к кровати, нависая над ней всей своей высокой преображенской фигурой.
— Ты совсем башку потеряла, Машка?! Да о твоём блуде завтра весь Тайный сыск Остерману донесёт! Из выезда верхом балаган устроила, юбки изрезала, теперь фаворита цесаревича при мне пользуешь! Как ты отмываться чаешь перед Сенатом?!
Рита лишь глухо выдохнула в подушку, чувствуя, как хмельная волна окончательно берёт верх над её разумом, утягивая в тяжёлый сон.
— Помолчи, Сербан... — с зевком прошептала она, закрывая глаза. — Все свои министерские претензии... изволь выдать мне утром. На трезвую голову. А сейчас... сейчас мне так хорошо, что твой лай мне по боку. Ступай прочь.
Брат лишь злобно крякнул от её пьяного равнодушия, со всей дури швырнул треуголку на стол и недовольно ушёл в свой угол на кушетку.
Свинцовый, тяжёлый сон уже властно подминал её под себя, но хмельные мысли в гудящей голове всё ещё продолжали крутиться в лихорадочном, рваном ритме. Проваливаясь в темноту, она пьяно ухмыльнулась в подушку, чувствуя, как по телу до сих пор разливается сытое тепло, подаренное Иваном.
«Господи, а ведь как классно я оторвалась... — пронеслось в её затуманенном сознании с глухой, шальной гордостью. — Прямо как в прошлой жизни, на тех сумасшедших журналистских тусовках после сдачи самого сложного репортажа!»
Вся эта барочная чопорность дворца, удушающие светские маски и вечный страх перед Тайным сыском сегодня на несколько часов просто перестали для неё существовать. Рита залихватски переиграла этих гвардейских волков почти в сухую, уложила полк под стол и спела панк-рок на глазах у великого князя. И, чёрт возьми, даже секс у неё сегодня был просто сногсшибательный — дикий, первобытный, срывающий кожу и ласкающий до судорог. Иван Долгоруков в этот раз взял её так яростно и властно, что её реальный тридцатилетний опыт из XXI века беспрекословно капитулировал перед этой казарменной страстью.
Сон не шёл, ввинчивая в мозг россыпь мыслей, которые перекатывались в её залитым сивухой разуме. Но тут хмельной угар на мгновение отступил, уступая место неприятному, но, трезвому уколу совести. Рита поморщилась и залезла головой глубоко под тяжёлую пуховую подушку, словно пытаясь спрятаться от самой себя в этой тёмной каморке.
«Вот же дура! — мысленно прорычала она, со злостью впиваясь ногтями в наволочку. — Боже, какая же я пьяная дурища! Опять на те же самые грабли наступила!»
В голове набатом стучала неприятная мысль о том, что только что собственными руками разрушила ту ледяную стену, которую так тяжело и долго выстраивала между ними после клятв Ивана с его прошением о браке. Она столько усилий приложила к этому, но сама же и порушила всё. К тому же она уже решила, что будет держать этого восемнадцатилетнего фаворита на строгом поводке шпионского уговора, использовать его как щит против Меншикова и Остермана. А вместо этого она с пьяных глаз просто попользовала мальчишку, поддавшись плотскому влечению чужого тела, и снова дала ему надежду на взаимность. Ладно, Рита врала сама себе, это было не просто желание тела, в котором покоится её душа. Она сама этого хотела, и поэтому не стала сопротивляться неодолимому влечению.
«И что мне теперь делать с этим Долгоруковым?! — паника холодной иглой прошила её мысли. — Он ведь теперь решит, что имеет на меня права. Мальчишка благоговеет передо мной, готов Преображенский полк ради меня развернуть, а я... я усугубила эту катастрофу!»
Завтра он протрезвеет, Одоевский станет коситься, Сербан продолжит лаяться, и тогда Долгоруков ринется вновь в покои императрицы, для подачи нового прошения о браке. Что она должна предпринять? Как разрешить этот щекотливый момент?
Обманывать Рита себя не стала, ей очень понравился секс с Иванов ещё в прошлый раз, а сейчас вообще вызвал такой восторг, что лишь при воспоминании об этом внизу живота образовывалась приятная томительная тяжесть, а по спине прокатывалась волна щекотных мурашек. Но это же не могло стать поводом к тому, чтобы выскочить за неподходящего человека замуж. Да, Рита вообще сейчас не собиралась себя связывать узами брака ни с кем.
«Как мне теперь вести партию?!» — тяжело подумалось Маргарите.
Она откинулась на спину и уставилась в закопчённый тёмный потолок избы. Где-то за ширмой зло бубня укладывался Сербан. Где он там будет спать? Уж не на той ли кушетке, на которой так страстно и необузданно только что имел её фаворит? При мысли об этом смущение слегка опалило щёки, а горячее вожделение в теле едва не заставило её застонать.
Рита провела по телу ладонью, запуская её себе между ног. Всё там пылало от недавних ласк, заставляя сыто улыбаться и глупо чувствовать себя счастливой. Она улыбнулась, прикрывая глаза и воспроизводя в воспоминаниях лицо Ивана, его влажные кудри, спадающие ему на лоб, его крепкие мышцы спины и горячее дыхание.
«О, боже», — почти простонала Рита, ощущая, как сердце зашлось в немыслимом беге.
Мысли путались, алкогольный токсикоз накатывал тяжёлой волной, а сердце глухо и рвано билось о рёбра. Она действительно была бы не против продолжить сексуальные упражнения прямо сейчас. Но явившийся неожиданно Сербан спутал всё, оставив её теперь мучиться. Рита судорожно вздохнула, сильнее укутываясь в одеяло и понимая, что теперь ей просто так от этого влечения не избавиться. Сознание окончательно угасло, утягивая её в глубокую темноту.
Глава 19. По правилам чужих людей
Хмурое мартовское утро встретило Риту диким похмельем, несмотря на все принятые накануне меры. Голова гудела так, словно по ней всю ночь маршировал Преображенский полк, в висках набатом стучала кровь, а во рту застыл противный сивушный привкус.
«Хорошо хоть не рвёт, воистину уже хорошо... Угольки всё-таки сработали как сорбент», — подумала она, силясь разлепить сухие веки.
Рита тяжело повернулась на офицерской кровати и измученно простонала в подушку, протягивая руку в пустоту.
— Сербан... Воды. Богом заклинаю, дай воды... Умираю.
Брат, сидевший у окна и чинно начищавший латунную бляху гвардейского ремня, даже не шелохнулся. Он лишь повернул к ней своё заспанное лицо и ехидно ухмыльнулся.
