— Не дрейфь, Машка... Я туда колотого льда и колодезной водицы на две трети бахнул. Чистая кислятина, нутро царевича не попортит.

Рита скрепя сердце перехватила кувшин и своей рукой, поровну разлила светлое разбавленное вино по серебряным чаркам. Великий князь Пётр Алексеевич, сияя от ухарского восторга, лихо поднял свой кубок и в один глоток, залихватски выхлебал напиток до дна. Рита выпила свою порцию тоже, кривясь от кислого вкуса.

В её груди в эту секунду яростно боролись самые противоречивые, чувства взрослой женщины из будущего. Её разум кричал, что она сейчас занимается диким, преступным делом — по сути, собственноручно спаивает одиннадцатилетнего ребёнка посреди гвардейских казарм Галантного века. Но Рита понимала, что запрети она Петру пить прямо сейчас, прояви строгость, и мальчишка мгновенно взвился бы на дыбы, закричал своё «не мать ты мне!» и назло упился бы чистой, ядрёной сивухой из бочки Козловского до беспамятства. Ей приходилось травить его малой долей воды, чтобы уберечь от смертельного яда.

По предварительной и очень мудрой договорённости с Сербаном, Рита подъехала к Зимнему дворцу с самого дальнего заднего хода, прямиком к кухонным флигелям и конюшням. С огромным трудом она осадила лошадь в глухой тени каменной арки, где не было бдительных караулов Тайного сыска, и её внезапное позорное возвращение никто из дворцовых лакеев не увидел. Сама соскользнула с кобылы, поглубже натягивая соболиную шапку, чтобы скрыть растрёпанную косу.

Во время всего этого бесконечного, проморзглого пути обратно во дворец из загородного лагеря Рита очень много думала. Она теперь уже трезво и хладнокровно могла просчитать все барочные капканы, что ждали её при приезде. И единственным верным решением спасти свою репутацию, фрейлинский шифр и, возможно, саму жизнь было пойти напролом — явиться первой к умирающей государыне Екатерине Алексеевне. Агрессивная защита была лучшей тактикой. Рита понимала, если Лёвенвольде или Остерман успеют донести царице свою версию её «мужского побега верхом подле кавалеров», суздальские казематы захлопнутся за её спиной навсегда.

Рита быстрыми, скользящими шагами тайно поспешила по узким служебным лестницам в свои покои, силясь не попасться на глаза фрейлинским кумушкам и принять наконец приличный, благородный вид. Одышка глухо давила на лёгкие, а похмельный стук в висках ещё отзывался тупой болью, но медлить было нельзя.

Едва она переступила порог, насмерть перепуганная Акулина тут же бросилась к ней. Девка, бледная от страха после бессонных ночей, действовала молниеносно. Служанка быстро, в четыре руки вместе с дворовой девкой принялась переодевать хозяйку, безжалостно сдирая с неё пропахший пороховой гарью пажеский кафтан Антиоха и рваную тёмную юбку-модест.

Рита, чувствуя, как её тело снова заковывают в тиски жёсткого бального корсета и расправляют вокруг бёдер громоздкие фижмы нового строгого роброна, невольно поймала себя на парадоксальной мысли. Каким бы адским и удушливым ни был этот Галантный век, в этот конкретный миг Рита с чистым облегчением подумала, как же чертовски хорошо иметь преданных слуг в этом мире! Без Акулины, которая сейчас дрожащими пальцами судорожно собирала её рассыпавшиеся тёмные волосы в высокую, сложную фрейлинскую причёску и щедро припудривала румяные на мартовском морозе щёки, Рита ни за что бы не успела обернуться за четверть часа.

Спустя пятнадцать минут в зеркале отразилась безупречная, леденяще-спокойная статс-фрейлина престола. Рита проверила, на месте ли шифр, глубоко вздохнула, превозмогая давление китового уса на рёбра, и твёрдым, шагом направилась к покоям государыни

У парадных дверей царской опочивальни Рита упёрлась в глухую стену придворного протокола. Гвардейцы караула и дежурный лакей преградили ей путь, скрестив алебарды прямо перед пышными фижмами её строгого роброна.

— Княжна Мария Дмитриевна, извольте остановиться, — сухо отчеканил лакей, высокомерно вскинув подбородок. — Государыня Екатерина Алексеевна нынче крайне слаба здоровьем, и на аудиенцию велено пускать лишь тех, кто записан в кулуарных ведомостях Меншикова заранее. Вас в списках нет, извольте вернуться в своё крыло.

Рита внутри похолодела, понимая, что каждая потерянная секунда приближает её к плахе. Опустив выстроенные маски, она сотворила на лице выражение глубокого, отчаянного испуга.

— Умоляю вас, пропустите! — с трепетной мольбой в голосе вымолвила Рита, молитвенно сложив руки у груди и заглядывая лакею в глаза. — Дело неотложное, государственной важности! Оно касается исключительно здоровья великого князя Петра Алексеевича! Коли промедлим, то беда престолу будет, я обязана открыться матушке-царице лично!

Караульные растерянно переглянулись, не зная, как поступить, но в этот момент тяжёлая створка двери бесшумно приоткрылась, и из покоев государыни плавной, кошачьей походкой вышел граф Рейнгольд Лёвенвольде.

«Ну конечно, — со злой усмешкой фыркнула Рита, сжав пальцы в складках платья. — Где же ещё этому гольштинскому шпиону быть с утра пораньше, как не у постели своей высокопоставленной любовницы».

Камергер замер на пороге, укутанный в роскошный бархатный кафтан. Заметив Риту, граф смерил её безупречную причёску и чинный роброн уничтожающим, жёстким взглядом. На его холёном лице проступило явное раздражение. Лёвенвольде, карауливший её утренний побег в конюшне, явно не ожидал, что эта молдавская ведьма успеет обернуться так быстро и принять приличный вид.

— Какое упрямство с утра пораньше, Мария Дмитриевна, — на французском заговорил Рейнгольд, и его губы криво изогнулись в ехидной, порочной улыбке. В его серо-глубых глазах горел торжествующий, мстительный блеск. — Вы едва успели сбросить гвардейские обшлага вашего поручика в конюшне, а уже ломитесь к престолу с византийскими речами. Нешто Тайный сыск Остермана вас ещё не урезонил? Извольте уйти, государыне не до ваших кабацких забав.

Но Рита упрямо стояла на своём, удерживая прямую спину под давлением китового уса и буравя его леденящим взором.

— Граф, извольте дорогу освободить и доложить обо мне государыне. Я привезла вести из загородного лагеря, кои изменят расклад в Сенате. Ежели вы меня сейчас затрёте, Меншиков вам первому голову на плахе срубит за укрытие измены.

Лёвенвольде от такой наглости опешил, его ехидный взгляд на секунду дрогнул, сменившись глухим беспокойством. Оценив её несгибаемую решимость, камергер хмуро хмыкнул, круто развернулся на каблуках и брезгливо бросил караулу:

— Пропустите её. Я сам введу княжну.

Тяжёлые двери распахнулись, обдав Риту удушливым запахом уксуса, мёда и лекарственных притирок, коими слуги пытались унять лихорадку умирающей Екатерины I. Рита шагнула в полумрак опочивальни и, не дожидаясь, пока Лёвенвольде успеет её представить, совершила безумный, сокрушительный маневр, который поверг графа в полнейший, немой шок.

Прямо с порога, на глазах у замерших статс-дам и онемевшего Рейнгольда, Рита со всего маху рухнула на колени перед царским ложем и, взметнув тяжёлые шёлковые юбки роброна, порывисто поползла по ковру к постели царицы.

Сделать это в жёстком бальном корсете, который безжалостно впивался в рёбра и мешал дышать, было физически проблематично, но Рита Ланская понимала, что её репутация висит на волоске. Кто-то из дворцовых кумушек или лакеев Остермана — если и не сам Лёвенвольде — определённо уже успел состряпать и донести царице грязный ордер о её бесстыдном выезде верхом в мужских кюлотах. Опередить этот кулуарный топор и вымолить прощение можно было только так, через покаяние у самого престола.