От неожиданности и полнейшей растерянности императрица Екатерина Алексеевна на мгновение лишилась дара речи. Её воспалённые, затуманенные лихорадкой глаза округлились. Ошалело глядя на то, как знатная фрейлина ползёт к её ложу на коленях, царица слабым, но властным взмахом руки спровадила прочь всех замерших в оцепенении статс-дам. Лёвенвольде остался у дверей, не сводя с Риты взволнованного, напряжённого взгляда. Опочивальня притихла.

Рита припала к самому краю царской постели. Она заговорила с колоссальным надрывом, вложив в свои слова всю эмоциональную мощь, необходимую для спасения.

— Матушка-государыня! Изволь казнить меня прямо здесь, вели голову рубить за попрание девичьей чести, но выслушай! — её голос раскатисто зазвенел под высокими сводами, прерываясь от тяжёлой одышки. — Дворцовые кумушки и ищейки Остермана уже донесли тебе, будто Мария Кантемир бесстыдно в конюшне юбки изрезала и верхом подле кавалеров в казармы умчалась! Истинно так, матушка! Всё сотворила, наперекор всем законам приличия в лагерь преображенцев помчалась, дабы исполнить твою священную волю — сберечь великого князя Петра Алексеевича!

Екатерина Алексеевна прерывисто поймала ртом воздух, а Рита подалась ещё ближе, упрямо глядя в её бледное, иссушённое болезнью лицо.

— Долгоруковы его тайно на загородную попойку умыслили вывезти! Полностью укрыть от твоих глаз, сивухой полковой опоить да лютой немочью свалить, дабы помолвку великого князя с Марией Меншиковой под корень сорвать! Канцелярия их торг вела! Ежели бы не мой Салон на Миллионной, ежели бы я в конюшне фижмы не выдрала да на коня не взлетела, то погубили бы мальчика! Я грудью Петра Алексеевича на плацу закрывала, из рук пьяных гвардейцев чарки вырывала, сама вместо него пила! Только так я могла спасти твоего единственного наследника от страшной погибели!

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь сухим, тяжёлым кашлем государыни.

Результат этого отчаянного шага оказался невероятным. Екатерина Алексеевна, у которой от изнуряющей лихорадки, ртутных притирок и вечного страха за будущее империи мысли и так беспрестанно путались, увидела перед собой верную, преданную Кантемир. Жуткий царский гнев, наведённый утренними доносами, в один миг оборвался. Царица оставалась предельно напряжена, на её лице не было слёз, и она вовсе не собиралась рассыпаться в благодарностях, но в её глазах вспыхнула решимость.

Императрица приподнялась на подушках, тяжело дыша, и её пальцы судорожно стиснули простыню.

— Подлые боярские волки... за моей спиной свои порядки заводить чают, — глухо, со злым придыханием произнесла государыня, и её взгляд скрестился с Лёвенвольде. — Накажу... Всех до единого накажу, кто Сашку Меншикова обойти вздумал и Петра сивухой травил. А за тебя, Мария... за тебя я в Сенате лично слово скажу, Остерману рот закрою. Ступай в свои покои и носа наружу не высовывай, покуда буря не уляжется.

Тяжёлые дубовые двери царской опочивальни бесшумно захлопнулись за её спиной, но вздыхать с облегчением было слишком рано. Екатерина Алексеевна была тяжело, смертельно больна, её дни таяли, и никто во дворецких галереях не ведал, когда именно государыня найдёт в себе силы вызвать Остермана и отдать обещанное распоряжение. Пока Рита ехала на царской кобыле от загородного лагеря до Петербурга, то приняла не одно жёсткое решение. Теперь ей надлежало немедля идти дальше, чтобы по-быстрому развернуть вторую часть своего спасительного манёвра.

Но не успела она сделать и трёх шагов по безлюдной мраморной галерее, как сзади послышался стремительный шорох. Её нагнал граф Лёвенвольде.

В ту же секунду тело отозвалось вопреки её трезвому разуму — сердце в груди заколотилось со страшной, безумной силой, а дыхание перехватило. Рита яростно нахмурилась, мысленно проклиная эту немыслимую физиологию.

«Ну как так?! Что за чертовщина?! Я же всего пару дней назад отлично попользовала сексом Ивана Долгорукова! Чего этому глупому телу опять неймётся подле графа?!»

Камергер бесшумно вырос у её правого плеча. В его светлых глазах горело яростное, тёмное пламя, а губы кривились в ехидной улыбке. Лёвенвольде принялся ядовито, сухо «хвалить» её, подчёркнуто медленно хлопая в ладоши.

— Какое бесподобное представление, Мария Дмитриевна! Я глубоко покорён вашими уникальными актёрскими талантами. Каков выбор защиты! Изрезать в конюшне юбки, сбежать к пьяным солдатам, а после явиться к престолу в образе невинной, преданной жертвы! Вольтер обрыдался бы от зависти, глядя на это виртуозное притворство после вашего же наглого, бесстыдного поведения у ворот!

Рита молча шла вперёд по ковровой дорожке, удерживая прямую спину и демонстративно игнорируя его сухую тираду. Она смотрела прямо перед собой, заставляя графа бледнеть и громко шипеть.

Лёвенвольде, видимо, очень не понравилось её глухое молчание. Потеряв остатки придворного самообладания, он резко вытянул руку, мёртвой хваткой ухватил её за локоть и силой, круто развернул к себе лицом. По его исказившемуся лицу и дрожащим губам было ясно, что он взбешён до предела. Граф буквально кусался словами, шипел от ярости и ядовито плевался чистым мужским ядом прямо ей в лицо.

— Извольте отвечать, когда с вами говорят, Мария! Или вы в своём лагере преображенском растеряли все остатки речи подле гвардейских обшлагов?!

Рита резко рванула запястье.

— Извольте руки убрать, граф. Царица только что велела мне идти в свои покои, и отчитываться перед её камергером я не намерена. Кусайте локти в Сенате.

Но ему этого было мало. Лицо графа потемнело, он в один шаг сократил дистанцию, схватил Риту за плечи и с силой вжал её спиной в холодную лепнину стены. Он заговорил зловещим, шипящим шёпотом:

— Не смейте вертеть мной, Кантемир! Вы думаете, я слеп?! Скакать верхом, открывая голые ноги в рваном разрезе платья перед взводом гвардейцев! Чем вы вообще занимались в этих казармах, Мария?! Какими постыдными утехами со всем преображенским гарнизоном вы изволили тешиться, покуда вся кавалькада пьянствовала?! Вы грязью себя измазали!

Рита от неприкрытой гнусности и оскорбления окончательно закипела, и её терпение лопнуло с треском. Не колеблясь ни секунды, она со всей дури хлёстко пнула его носком своей тяжёлой туфли прямо по голени, заставляя графа болезненно вскрикнуть, и в то же мгновение со свистом залепила ему звонкую пощёчину по холёной щеке. На белой коже Лёвенвольде мгновенно проступил багровый след её пальцев.

— Не судите всех по себе, — леденящим, ядовитым шёпотом произнесла Рита вырываясь из его ослабевшей хватки. — Коли вы привыкли престол через постели брать, то не чайте найти те же грехи у Кантемиров.

Она круто развернулась на каблуках и пошла прочь по галерее, оставив графа позади в полнейшем яростном оцепенении.

Пока Рита шла по бесконечным, гулким переходам Зимнего дворца, в её груди глухо разрасталась горькая, щемящая обида. Сердце ныло так, словно его безжалостно разбили вдребезги.

«Зачем? Господи, зачем он из раза в раз преследует меня? — с отчаянием думала она. — Он ведь уже всё сказал тогда. Чётко отрезал, что я никто для него, и он пальцем не готов пошевелить ради Кантемиров перед Остерманом. Но при этом постоянно, точно одержимый, ищет со мной встреч, караулит у ворот, ловит в галереях и выговаривает мне эти гнусные, грязные гадости!»

Рита со злостью сжала кулаки в складках строгого роброна, загоняя личную драму поглубже в подсознание. Сейчас на кону стояло выживание, и раскисать из-за ревности графа было непозволительной роскошью.

Твёрдым, несгибаемым шагом она дошла до массивных дверей кабинета Александра Даниловича Меншикова, но гвардейцы караула преградили ей путь, скрестив шпаги прямо перед её пышными юбками.

— Светлейший князь занят делами Военной коллегии, княжна, — сухо отчеканил дежурный офицер. — Извольте воротиться в свои покои, приёма нынче нет.

— Доложите обо мне, поручик, — ледяным тоном потребовала Рита, упрямо сверля взглядом гвардейцев и не уступая им в суровости. — Скажите, что фрейлина Кантемир привезла вести из загородного лагеря преображенцев. Прямо от великого князя Петра Алексеевича.