Екатерина откинулась на подушки, и в её глазах вспыхнул ехидный, торжествующий блеск.

— Слышала я ещё, Машка, что вы с Ванькой Долгоруковым подавали в Канцелярию прошение на венчание, — вкрадчиво, с явной издёвкой продолжила императрица, лениво перебирая пальцами кружево одеяла. — Сама я той бумаги не видела ещё, Бассевич доложить не успел. Но ты не горюй, девка. Считай, что я разрешаю. Как принесут, так подпишу не глядя, пускай Ванька тебя, пустую, в свой особняк забирает. Долгоруковы-то небось счастливы будут такому союзу.

Императрица хрипло рассмеялась с хлюпающим звуком в груди. И Рита, почему-то, вдруг подумала, что зря она весь понедельник на здоровье этой дамочки потратила. Но тут же постаралась откинуть эту грязную мысль — жизнь не терпит выбора, кому жить, а кому покинуть свет.

Маргарита едва сдержала судорожный вздох. Земля уходила из-под ног от этого издевательского, страшного милосердия. Царица ведь прекрасно понимала, что после вердикта Блументроста о бесплодии старик Алексей Долгоруков Ивана на этой «порченой молдаванке» ни за что не женит, а сама сплетня о блуде и выкидыше превращает это «разрешение» в изощрённую кулуарную казнь.

Рита рефлекторно зыркнула в сторону Лёвенвольде.

Граф Рейнгольд Густав застыл у постели недвижимой скалой. Его светлые глаза потемнели от хлынувшей наружу ярости, а пальцы так сильно стиснули эфес шпаги, что костяшки побелели. Граф, который сам был отравлен ревностью к малолетнему Ивану и свято верил в её выкидыш, пребывал в дичайшей ярости. Ему верно было невыносимо слышать о её венчании с гвардейским щенком.

Екатерина Алексеевна заметила это обоюдное оцепенение. Её глаза загорелись ещё более радостным, шальным и мстительным огнём. Она победно улыбнулась, явно наслаждаясь тем, как знатно уколола обоих.

— Ну что замолчали-то, точно ладана наглотались? — хрипло рассмеялась царица, заходясь в коротком кашле. — Ступай, Машка, к великому князю на уроки, не задерживай будущего государя. А про венчание не беспокойся, подпишу. Быть тебе Долгоруковой.

Рита плавно, с ледяным спокойствием склонилась в прощальном реверансе и бесшумно вышла вон из душной спальни.

Она шла по галерее, едва не спотыкаясь на ровном паркете. Её буквально колотило. Это было не просто дворцовое пренебрежение, а обыкновенное, изощрённое издевательство умирающей бабы. Царица ведь специально вылила этот ушат грязи прямо при Лёвенвольде. Ровно для того, чтобы Рита перед её камергером больше точно не смогла вертеть хвостом.

«Да больно надо! — зло думала Рита. — Нужен мне этот ваш напудренный граф с его лавандой! Думает, я тут ради фаворитов по углам трусь? Идиоты вековые!»

Вспышка ярости требовала немедленного выхода. Рита замерла возле высокой мраморной консоли, упрямо сжав губы, и со всей злости спихнула стоявшую там тяжёлую фарфоровую вазу китайской работы. Фарфор с оглушительным звоном разлетелся о паркет на сотню осколков. Где-то в далёком будущем от такой дикости горько зарыдал антиквар, но Рите в эту секунду было плевать.

— О-хо... Каков пассаж! Наша тихая княжна мебель крушит? — раздался за спиной наглый смешок.

Рита круто обернулась и едва не врезалась в грудь своего младшего брата. Сербан в расстёгнутом кафтане Преображенского полка, поймал её за локти, удерживая на месте. Он нагло, язвительно ухмыльнулся.

— Что, Машка, никак Ванька Долгоруков тебе не ту вазу подарил? Или князья-родители казенное добро беречь не учили?

Глухая злость Риты перешагнула край. Вместо девичьих слёз или оправданий она резко выдала брату хлёсткий удар прямо по затылку. Рука с шумом врезалась в его плотный гвардейский ворот. Сербан рефлекторно втянул голову в плечи и недовольно потёр ушибленное место. Сестра уже прикладывала его раньше, но он всё равно каждый раз озадаченно следил за траекторией её рук.

— Чего припёрся?! — сухо оборвала его Рита, окончательно выбираясь из рук братца и делая глубокий по возможности вдох. — На куртаг больно рано явился! Он вечером будет, а не с утра пораньше!

— На куртаг-то вечером, вестимо, — буркнул Сербан, поправляя локон. — А я нынче во дворец заглянул к душеньке моей. Марья Гавриловна Головкина меня в галерее ждёт, изволит кофеем поить.

Рита лишь брезгливо фыркнула, вспомнив своё вчерашнее задание для этого фата. Плотская связь брата с Головкиной её сейчас не занимала — пускай Сербан лезет к ней в постель и выведывает слухи из лекарского крыла, это его гвардейская работа.

— Ступай к своей душеньке, — отрезала она, разворачиваясь. — Да под ноги смотри.

Она быстрым, твёрдым шагом пошла прочь по переходу прямо к малым учебным покоям великого князя Петра Алексеевича. У неё было к мальчику очень важное срочное дело. Нужно было выяснить, куда делся Иван Долгоруков и что этот импульсивный недоросль успел себе надумать после слухов о выкидыше.

Рита толкнула массивную дубовую дверь учебной комнаты. Ей хотелось поскорее покончить со скучными дворцовыми обязанностями, но за круглым столом из красного дерева её ждал хмурый великий князь Пётр Алексеевич. Рядом с ним стоял вице-канцлер Андрей Остерман. Немец даже не поднял головы на её шаги — он полностью ушёл в работу, методично перелистывая тяжёлые страницы какого-то дипломатического трактата. Мальчик же уныло подпирал кулаком бледную щёку, разглядывая пустые чернильницы.

— Доброго утра, ваше высочество, — произнесла Рита, приседая в реверансе и проходя к столу.

Она сразу приметила, что великий князь нынче пребывает в прескверном расположении духа. Чтобы расшевелить заскучавшего ребёнка и отвлечь его от нудных немецких глаголов, Рита решительно пододвинула к себе ведомости Дворцовой канцелярии.

— Извольте взглянуть сюда, государь, — Рита раскрыла плотный лист, уверенно ведя пальцем по сухим строчкам цифр. — Нам надобно посчитать, сколько казна тратит на содержание царской псарни и выезды каретного двора. Поглядите, какие весомые суммы уходят на закупку овса для коней и наем доезжачих. Ежели мы сейчас верно сведём сии траты, то сразу поймём, сколько у нас остаётся золота на скорую весеннюю охоту.

Пётр мгновенно оживился. Он подался вперёд, его глаза загорелись азартом, и он с готовностью принялся вместе с ней перебирать засаленные приходные листы. Рита увлечённо диктовала ему цифры, заставляя мальчика самого складывать фунты и рубли.

Минут через двадцать, когда они разобрали несколько самых крупных ведомостей по псарям и конюшням, Рита вскользь обвела глазами притихшую комнату. Её взгляд наткнулся на пустое место у окна. Навязывавшего в прошлые недели своё общество Ивана Долгорукова нигде не было видно. Охот во дворце из-за этого давно не устраивали, да и самого гоф-юнкера Рита не встречала в галереях с самого утра понедельника.

— Я гляжу, мы нынче считаем без Ивана Алексеевича? — как бы между прочим заметила Рита, аккуратно переворачивая страницу. — Ваш гоф-юнкер обычно всегда подле вас находится.

Пётр мгновенно насупился, швырнув гусиное перо на сукно стола. Его светлые бровки сердито сошлись на переносице.

— Ваня совсем обленился! Он ещё с вечера понедельника у себя в покоях засел, лакеи сказывали что занемог лихорадкою. Но вчера барон велел ему к урокам явиться, а Ваня всё равно не пришёл! Ни строчки мне не написал, про весенний выезд ни слова не замолвил. Я лакеев к нему посылал, так слуги говорят, что Иван к себе никого не пускает, сидит сычом в дальних комнатах своей половины. Серчаю я на него. Ежели к разводу караулов не явится — велю другого гоф-юнкера к себе приставить!

Остерман глухо кашлянул, оторвавшись от своего трактата, и вкрадчиво произнёс:

— Государь, князь Долгоруков непременно явится завтра к полудню. Не извольте гневаться, его немочь сильна, лекарские припарки надобно время выдержать. А нам с княжной Кантемир надобно продолжить занятия.

Пётр сердито дёрнул плечом и упрямо посмотрел на вице-канцлера.