Рита сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и посмотрела Меншикову прямо в его злые глаза. В её голосе явственно проступила твёрдость.

— Иоганн Блументрост ни в чём не виноват, светлейший князь. Он лишь написал то, что увидел как главный доктор престола. Моё пустое чрево — следствие тех страшных родов от покойного государя Петра Великого. В двадцать втором году на Поволжье всё моё нутро выгорело, и доктор лишь зафиксировал то, что свершилось тогда. Никаких романов я во дворце не крутила, и Долгоруковы меня совершенно не интересуют. Плод долгоруковский во мне никогда не рождался. Сплетня сия, умысел долгоруковских ищеек, дабы очернить меня перед великим князем Петром Алексеевичем и выжить Кантемиров со двора! Старики Долгоруковы спят и видят, как сосватать свою Екатерину за цесаревича, а меня они боятся!

Меншиков на секунду замер. Его тяжёлые челюсти сжались. Он был опытнейшим интриганом и мгновенно уловил в её словах чёткую политическую выгоду. Намёк на амбиции Долгоруковых уколол его в самое больное место, ведь светлейший сам чаял выдать свою дочь Марию за Петра и панически боялся усиления боярской знати.

Рита, заметив его секундное замешательство, продолжила.

— Поглядите сами, Александр Данилович! Иван Долгоруков со среды заперся у себя, носа не кажет, Пётр Алексеевич без него на охоту не идёт, серчает. Долгоруковы мутят воду вокруг великого князя, силясь отвадить его от верных вам людей. А я... я пустая теперь. Род мой обескровлен, Матвей в долгах. Я не соперница вашей дочери Марии Александровне, престол мне не нужен! Ежели вы нынче поверите этой грязной сплетне и сошлёте меня в монастырь, то Долгоруковы отпразднуют победу, убрав из фрейлинского крыла Натальи Алексеевны преданного вам человека. Защитите меня перед Сенатом, очистите мою репутацию от этой грязи, и я стану вашими глазами и ушами подле царских детей. Бугу круглосуточно беречь Петра для вашей Марии и сдавать вам каждый шаг долгоруковских шпионов.

Меншиков долго, зловеще молчал, методично разглаживая большим пальцем обшлаг своего мундира. Он взвешивал её слова на своих кулуарных весах. Перед ним стояла не глупая девка, а хладнокровный, опасный партнёр, готовый торговать своей лояльностью ради спасения шкуры. Циничная логика бывшей фаворитки царя переломила его гнев.

— Умная ты баба, Мария, хоть и молдаванка, — сквозь зубы выдохнул генералиссимус, и его глаза сузились. — Ладно. Блументроста я трогать не стану, пускай его бумага в Сенате лежит, так даже покойнее. Меньше женихов вокруг тебя тереться будет. Слух про выкидыш я гвардейскими приказами по караулкам придушу, велю языки поотрубать тем лакеям, кто вякать начнёт. Но помни, княжна, ежели я замечу, что ты хоть единым словом крутишь заговор за моей спиной или потакаешь Ваньке Долгорукову... Я тебя из-под земли достану и лично в каменный мешок упеку, где ты до скончания веков ладан глотать будешь. Ступай. И делом докажи свою верность.

Рита медленно склонилась в глубоком, почтительном реверансе и бесшумно вышла из кабинета. Дверь за спиной захлопнулась. Навалившись спиной на холодную стену галереи, она почувствовала, как колени подкашиваются от пережитого ужаса, а воздух со свистом выходит из лёгких. Торг был выигран. Блументрост спасён, Меншиков взят в союзники, но в груди всё ещё горел дикий страх перед этим логовом волков.

Вернувшись от Меншикова, Рита без сил опустилась на кушет у изразцовой печи. Комната стремительно погружалась в темноту. Липкий страх после разговора со Светлейшим понемногу отступал, уступая место гудящей усталости во всём теле. Рита закрыла глаза, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что этот дворец медленно сжимает вокруг неё свои стены.

Тишину покоев прервал настойчивый стук лакея. В комнату вошла горничная, бережно удерживая пальцами плотный пергаментный лист Дворцовой канцелярии.

— Княжна, курьер от графа Лёвенвольде только что доставил, — тихо проговорила Акулина, протягивая бумагу. — Велено в собственные руки отдать. Завтра вечером государыня Екатерина Алексеевна всех на куртаг призывать изволит. Большой бал будет.

Рита взяла лист, быстро пробежала глазами по размашистым французским строчкам и выругалась про себя. Первым порывом было немедленно сказаться тяжелобольной, сославшись на приступ одышки после лихорадки. Мысль о том, что завтра придётся выйти в сияющий золотом зал, ловить на себе торжествующие взгляды фрейлинского улья и слушать шёпот за спиной, казалась невыносимой.

«Нет, стоп. Какая болезнь? — резко одёрнула она себя. — Спрячусь в девичьих комнатах, и двор мгновенно решит, что слух про выкидыш чистая правда. Кумушки растреплют по углам, что молдаванка от позора в подушки ревёт. Это породит такие сплетни, от которых потом вообще не отмоешься. Бегство — это проигрыш. Если я хочу выстоять и спастись от монастыря, я обязана завтра явиться туда с высоко поднятой головой. На глазах у всех. Пусть эти змеюки и подавятся своим ядом».

Рита решительно поднялась, подошла к столу и обмакнула перо в чернильницу. Она быстро набросала короткую записку Сербану, требуя, чтобы брат завтра неотлучно сопровождал её на балу в своём лучшем преображенском мундире и пресекал любые грязные ухмылки гвардейцев.

Затем она взяла чистый клочок бумаги и написала Антиоху на Миллионную улицу. Рита прекрасно понимала, что ночью младший брат во дворец не приедет, да и незачем ему скакать через весь город в такую темень. В записке она коротко приказала ему завтра быть на куртаге при полном параде. Антиох обладал блестящим умом, редкой начитанностью и изысканным версальским слогом. Именно этот его книжный лоск Рита планировала использовать как главное оружие. Он должен был своими умными речами, разговорами о латыни и поэзии привлечь к их кругу приличных, строгих девиц, которых Рита позже планировала пригласить к Наталье Алексеевне на утренний чай. Рита ещё сама толком не определилась, кто именно будет на балу, а кто останется в покоях, поэтому действовать им обоим придётся строго по обстановке, выцепляя цвет фрейлинского корпуса прямо в толпе.

Она запечатала обе записки воском и протянула Акулине.

— Отдай курьеру, пусть везёт немедля. И вели готовить моё самое лучшее шёлковое платье на завтра. Ступай.

Когда служанка вышла, Рита наконец ослабила крючки платья и легла в постель. Первый рубеж обороны на завтрашний куртаг был выстроен.

Утром в пятницу, как раз перед тем, как отправиться на урок к великому князю Петру, Рита получила срочный приказ явиться в личные покои императрицы.

В спальне государыни пахло спиртовыми притирками, тяжёлым ладаном и кислым клюквенным взваром. Действительный камергер граф Рейнгольд Лёвенвольде уже стоял у изголовья царской постели, бледный, подтянутый, с непроницаемой маской на породистом лице. Екатерина Алексеевна полулежала в подушках. Выпив ночных отваров, она выглядела значительно лучше, чем в понедельник, когда Рита вытаскивала её из припадка. На жёлтых щеках царицы даже проступил нездоровый, горячечный румянец.

«И в таком полумёртвом состоянии она ещё умудряется устраивать балы на весь Петербург, — цинично подумала Рита, опускаясь в глубоком реверансе. — Абсурд. Глупость барочная. Одной ногой в могиле стоит, а всё туда же — факелы, шёлк, ассамблеи».

Екатерина медленно повернула голову. Её мутные глаза в этот миг ядовито прищурились, набрякшие веки дрогнули. Она окинула Риту долгим, бесцеремонным взглядом и хрипло, со смешком выдала:

— А, Машка... Пришла-таки. Ну что, девка, слыхала я, как тебя в понедельник на рассвете Лёвенвольде на руках волок. Вся в крови была, лакеи сказывали. Дитя-то, говорят, мёртвым вышло? Эх, не вышел ход с замужеством?.. Блументрост бумагу дал, что чрево твоё от того выкидыша выжжено навеки… пустоцвет?

Рита замерла, чувствуя, как ногти впиваются в ладони сквозь шёлк юбок. На лице государыни не было и капли женского сочувствия. Напротив, Рита отчётливо увидела в её чертах глубокое, злое удовольствие. Царица буквально сияла от радости. Бывшая портомойка Марта Скавронская, всю жизнь боявшаяся, что Пётр Великий бросит её ради молодой византийской княжны, теперь упивалась финальным поражением соперницы. Рита до хруста в челюсти сцепила зубы, заставляя себя молчать.