За высокими, скованными массивным свинцовым переплётом окнами бушевала февральская метель. Снежная круговерть то и дело с воем бросала в стёкла пригоршни колючей ледяной крупы, за которой растворялся серый, блёклый дневной свет. В самом же помещении царил тяжёлый полумрак, густо пропитанный сизыми клубами дорогого голландского табака. Просторная зала буквально давила своей мрачной роскошью: углы тонули в глубоких тенях, на лакированных панелях тёмного дуба зловеще дрожали отсветы камина, а полированный паркет из редких заморских пород отражал редкие вспышки умирающего пламени. Повсюду высились стопки государственных депеш, тяжёлые чернильные приборы и разложенные кулуарные карты империи.

В глубоком бархатном кресле у самого огня неподвижно сидел вице-канцлер Остерман. Андрей Иванович лениво грел бледные, тонкие пальцы о фарфоровую чашку с горьким травяным настоем. Его породистое, худощавое лицо с резко очерченными, глубокими скулами и высоким, упрямым лбом казалось высеченным из бледного мрамора. Пронизывающий, леденящий взгляд больших серо-голубых глаз под строгими, ровными бровями выдавал мертвенный, непроницаемый покой. Аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы с благородной проседью на висках открывали суровый, волевой контур лица. В его безупречном тёмном кафтане с глухим стоячим воротником не было ни капли версальского щегольства — лишь холодная, вельможная строгость.

— Мои соглядатай нынче донесли весьма сочные вести с загородного воскресного катания, — ровным голосом разорвал тишину Остерман, даже не пригубив свой настой. — Гвардеец Иван Долгоруков у горы, перед всеми недорослями и девицами, устроил непозволительную, громогласную сцену. Орал во весь голос, что княжна Мария Кантемир носит его дитя, и он поутру самолично подал официальное прошение государыне о венчании.

Из глубокой тени кабинета, от самого окна, стремительным коршуном вылетела массивная фигура. Полы его парадного пунцового кафтана, расшитого тяжёлым золотым шнуром, шумно шуршали при каждом резком развороте, а бриллиантовая звезда на груди зловеще вспыхивала в полумраке. Диктатор империи был взвинчен. Его хищное, породистое лицо с резкими морщинами казалось застывшей маской. Александр Данилович органически, до зубовного скрежета недолюбливал барона Остермана, сидевшего напротив него в глубоком бархатном кресле. Светлейший презирал этого скрытного, вечно хворающего немца за его въедливый ум, за кулуарную изворотливость и способность выползать сухим из любых придворных штормов. Меншиков привык ломать врагов через колено, гвардейским нахрапом, а Остерман плёл сети так тихо, что петля затягивалась на шее жертвы прежде, чем та успевала заметить шорох.

Но сейчас Данилыч терпел его присутствие. Более того, он слушал барона с жадным, утробным упоением.

— Вот как? — сочно усмехнулся Меншиков, закладывая руки за спину и хищно прищуриваясь. — Пошёл-таки напролом, щенок белокурый! И что же Макаров? Принял бумагу?

— Макаров в канцелярии бумагу принял, — Остерман лениво повернул чашку, его бесцветный взор оставался непроницаем. — Но до стола царицы она странным образом не дошла — растворилась в воздухе ещё ночью. Мария, верно, сама подсуетилась, ведьма молдавская. Была ли между ними постель — сие нам неведомо, точных данных нет, тут можно лишь гадать. Но Ванька от неё рассудок потерял начисто, раз через Кабинет ломанулся, чая примерить венчальный венец. Впрочем, сегодня утром княжна устроила Долгорукову такую изощрённую казнь, какой я от девиц её уклада отродясь не видывал.

— И как же она по нему прошлась, Генрих? — Меншиков подался вперёд, его ноздри хищно раздулись от утробного упоения. Называть барона Андреем Ивановичем он в личных беседах брезговал, упрямо возвращаясь к его немецкому имени.

— Она чеканила латынь, как приговоры, — Остерман лениво заглянул чашку. — Объявила, что легитимность деторождения зависит от непорочности матери, а всё, что зачато в тайном грехе и кабацком угаре — порченое дитя, которое угасает в первые же дни, гния и покрываясь язвами. Сказала, что нахрапистые мужчины, ведомые гормонами, чаяли силой привязать к себе дам, крича о младенцах, но империя таких кавалеров на плаху отправляла, а девиц — в монастырский подвал.

Меншиков оглушительно, раскатисто расхохотался на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру так, что звенели ордена.

— Ай да Машка! Ай да ведьма молдавская! — хохотал диктатор, и его глаза бешено сверкали от восторга. — Так умыть Ваньку Долгорукова! Щенок-то небось бледнел да кулаки сжимал? То-то же! Решил, фаворит недоделанный, что раз Пётр за его кафтаном ходит, так ему всё дозволено? Отец его, старый князь Алексей, спит и видит, как бы сынка повыше пристроить, а тут девка его латынью в сугроб раскатала!

— Не зря всё-таки покойный император Пётр Великий её подле себя держал, — Остерман потёр переносицу.

— Да не за ум её старый царь держал, Генрих! — Меншиков раскатисто снова захохотал на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру. — А за то, как лихо эта черноволосая девка задом перед ним вертела ради молдавских надежд!

— Может, и задом, Александр Данилович. Но ваша радость преждевременна, Светлейший, — ледяным тоном осадил его Остерман, аккуратно опуская чашку на блюдце. Звук фарфора сухим щелчком оборвал смех Меншикова. Барон прищурился, и его голос зазвучал прагматично и строго. — Вы изволите видеть здесь лишь бабью склоку и уязвлённое тщеславие фаворита. А я умею читать между строк. Нас должен волновать совсем иной контур.

— Это какой ещё контур, Генрих? — Меншиков мгновенно перестал улыбаться. Его брови грозно сдвинулись к переносице, а в голосе проступила былая волчья хватка. Он подошёл к креслу немца, нависая над ним всей своей массивной фигурой. — Говори прямо, не крути свои вельможные петли.

— Извольте включить трезвый ум, Александр Данилович, — Остерман поднял на него свой бесцветный, пронизывающий взор. — Сейчас она своей красой и умом уже всю долгоруковскую шваль умыла, раскатав фаворита в щепки. И меня беспокоит то, что она ведь этими заумными римскими законами прямо вбивает в неокрепший мозг цесаревича мысль, что союз без одобрения Кабинета и старших в роду — государственное преступление! Она лепит из Петра правителя, который завтра вас за вашу нахрапистость под указ подведёт! Она контур безопасности вокруг вашей дочери Марии рушит, ломая помолвку с цесаревичем! Ежели девка продолжит так высоко летать подле престола — наш уклад разлетится быстрее, чем вы успеете подписать новые депеши.

Меншиков замер, и его лицо мгновенно налилось опасной, багровой кровью. Слова Остермана попали точно в яблочко. Диктатор империи слишком прочно держался за мысль выдать свою Машку за малолетнего Петра, дабы намертво запереть престол за своим кланом. И появление во фрейлинском корпусе Натальи Алексеевны этой пугающе умной, наглой молдавской девицы, которая вертит пажами, учит цесаревича латыни и диктует свои законы престолонаследия, становилось смертельной угрозой.

— Она заставила Ивана рыдать у своих ног после класса, — тихо, со свинцовой отчётливостью добавил Остерман, добивая Светлейшего. — Мои лакеи видели, как гвардеец остался в пустом кабинете один, умываясь слезами поражения. Мария Кантемир обладает дикой, непонятной силой и умом, который превосходит многих мужчин в Коллегиях.

Меншиков до белизны суставов сжал кулаки, его желваки яростно заходили под кожей, а в глазах застыла глухая ярость диктатора, чей капкан пытаются разломать за его спиной.

— Ты прав, Генрих... — сочным волчьим рыком выдавил он, глядя сквозь сизый табачный дым на бушующую за окном метель. — Девка слишком высоко взлетела. Пора укоротить ей крылья, пока она мальчишку-царя под себя не подмяла. Матвей с Константином сегодня как раз на Миллионной смотрины ей устроили, жениха богатого везут ради своих мест в Коллегиях. Пускай выдают. Пускай запирают её в чужом доме, подальше от фрейлинского корпуса. А ежели заартачится — я самолично подпишу указ о её ссылке в дальний монастырь на сухари и воду.