Великая княжна вдруг резко замолчала. Она отложила ложечку, её детское лицо в один миг посерьёзнело, а в светлых глазах проступила взрослая, отчаянная решимость. Девочка подалась к Рите через стол, и её голос сорвался на глухой, дрожащий шёпот.

— Мария Дмитриевна... Я хочу просить вас о помощи. О великой, тайной помощи. Надобно разорвать помолвку Петра с Машкой. Любым умыслом, любой хитростью, но разорвать!

У Риты внутри всё напряглось. В голове она мгновенно просчитала риски и вероятные исходы. Пойти против официального указа умирающей Екатерины и воли всесильного диктатора — это был прямой билет на плаху или в монастырский каземат.

— Ваше высочество, извольте говорить тише, — оборвала её Рита, быстро оглядываясь на закрытые двери. — Вы понимаете, о чём просите фрейлину? Я знаю, что подвергну себя страшной опале, ежели Меншиков прознает хоть о тени такого заговора. Мой род Кантемиров и так обескровлен сплетнями. Светлейший меня из-под земли достанет.

— Знаю! Всё знаю! — горячо, со слезами на глазах зашептала Наталья Алексеевна, судорожно хватая Риту за ладонь. — Я ведаю, чем вы рискуете, Мария Дмитриевна! Но поглядите на Петра! Они же ему жить не дадут! Меншиков его в штыки зажмёт, Машка изведёт своей спесью, они из моего брата покорную куклу сделают, а после и вовсе со свету сживут, как отца моего, царевича Алексея! Петруша вчера упрямо в круг встал, отказался... Но долго ли маленький мальчик супротив гвардии выстоит? Защитить его некому, кроме нас с вами. Остерман под Меншикова ложится, Бассевич гольштинские интересы блюдёт... Спасите брата, Мария Дмитриевна!

Рита смотрела на плачущую девочку, чувствуя, как позабытый корсет снова мешает дышать. Логика Галантного века била в самые больные мета, и самые незащищённые. Великая княжна была права: Меншиковы у престола, это вечная угроза и для Петра, и для самой Риты. Торг со светлейшим в его кабинете был лишь временной передышкой. Рано или поздно диктатор её уничтожит.

— Что вы предлагаете, ваше высочество? — сдаваясь под напором её слёз, спросила Рита. — Каков ваш умысел?

Наталья Алексеевна судорожно вытерла глаза платком и заговорила быстрым шёпотом.

— У светлейшего князя Меншикова, есть одно слабое место. Жаден он до безумия, Сенат и казну обкрадывает на миллионы рублёв. Мне лакеи доносили, что в Канцелярии Тайных дел лежат старые ведомости по закупкам провианта для флота, где его подписи стоят на подложных счетах. Ежели мы тайно, через пажей вашего салона на Миллионной, добудем сии бумаги и передадим их старым боярским родам — Долгоруковым и Голицыным... Они в Сенате такой бунт поднимут, что государыня Екатерина перед смертью вынуждена будет расторгнуть помолвку, дабы гвардию успокоить! Долгоруковы спят и видят, как Меншикова свалить. Надобно подтолкнуть их, Мария Дмитриевна! Дать им сие оружие!

Рита медленно перевела дыхание. План девочки был по-детски наивным, но в его основе лежала верная логика — компромат на счета и Коллегии всегда бьёт без промаха. Идея увязать старую боярскую аристократию против Меншикова через архивные ведомости идеально ложилась на её собственные планы. Однако оставлять Наталью в блаженном неведении насчёт других хищников у престола Рита не собиралась.

— Я услышала вас, Наталья Алексеевна, — тихо, но твёрдо произнесла Рита, упрямо глядя в глаза великой княжне. — Но извольте помнить, что Долгоруковы ничуть не лучше Меншикова. Они точно такие же волки, и ежели они свалят светлейшего, то немедленно попытаются прибрать к рукам и вашего брата Петра, и вас саму. Держаться от них надобно начеку.

Наталья Алексеевна удивлённо подняла бровки, растерянно моргая, и в упор спросила:

— Отчего же вы мне про Долгоруковых такое баете, Мария Дмитриевна? Весь дворец ведь только и твердит про ваши близкие отношения с Иваном Алексеевичем. Да и к маленькой Марфочке у вас интерес особый, вы её беспрестанно опекаете.

Рита даже не моргнула, удерживая на лице безупречную, спокойную маску.

— Сплетни вельмож меня мало заботят, ваше высочество. Князя Ивана я держу подле себя с одной целью — перевоспитываю этого наглого гвардейца, дабы он вашего брата Петра Алексеевича по кабакам не таскал и сивухой не спаивал. Ради безопасности цесаревича терплю его общество. А маленькая Марфа... Она просто очень близка моему сердцу. Милая, чистая девочка, беззащитная среди кулуарной грязи своего рода. Она мне... почти как дочь. И бросить её в немочи я не могу.

Великая княжна понимающе и благодарно кивнула, шмыгнув носом. Рита плавно поднялась со стула

— Извольте более не плакать и держать лицо перед фрейлинами. Я приму сие дело с бумагами флота. Но помните, что отныне ни единого слова, ни единого взгляда в сторону Саши Меншикова. Мы начинаем опасную игру, и малейший промах погубит нас обеих.

Тяжёлый засов дубовой двери на половине Долгоруковых со скрипом поддался. Иван вскинул голову, щурясь от полосы факельного света, ворвавшегося в душную темноту его комнат. Он сидел здесь под замком с самого вечера понедельника. Отец запер его, как дикого зверя, чтобы остудить гвардейскую спесь.

На пороге стоял князь Алексей Григорьевич. На его надменном, застывшем лице не было ни капли раскаяния, лишь глухое барское раздражение. Старик брезгливо окинул взглядом помятого сына и приказным тоном бросил:

— Полно дурить, Иван. Великий князь Пётр Алексеевич уже лакеев слал, серчает, что его гоф-юнкер на охоту не является. Выходи. Омой рожу, натяни чистый мундир и ступай к государю. Ежели Меншиков прознает, что я тебя под замком держал, греха не оберёшься.

Старик круто повернулся и пошёл прочь по коридору, уверенный в своей незыблемой власти.

Иван медленно поднялся с дивана. В его голове раскалённым клеймом горели воспоминания о Марии. Да, старик-отец в понедельник орал, что она сожгла его прошение о венчании. Иван знал это. Он думал, что она верно сильно обижена, но его собственное сердце уже давно всё ей простило. Он любил её до безумия и чаял поскорее вырваться из этого плена, чтобы лететь к её покоям или на Миллионную.

Он вышел в слабо освещённую галерею их половины, где у самых дверей его перехватил личный лакей — Кондрашка. Слуга весь дрожал, испуганно зыркая по сторонам, а его бледное лицо перекосило от первобытного страха. Он неожиданно схватил Ивана за обшлаг кафтана и зашептал прямо в ухо, захлёбываясь от преданности и ужаса.

— Князь Иван Алексеевич, беда лютая!.. Батюшка ваш, старый князь, тайно через Тихонова отвар спорыньи княжне Кантемир подсыпать велел, дабы плод ваш в её чреве выжечь! И выжгли! Княжна в понедельник на рассвете в крови без памяти упала. А сегодня Блументрост бумагу выдал, что мол чрево у неё от того яда разорвано, пустоцвет она теперь на всю жизнь, бесплодная! Старый князь нынче в кабинете перекрестился и изволил радоваться!

Для Ивана эти слова стали раскалённым ломом в подкорку. Смысл сказанного долетал до разума рваными, багровыми вспышками, причиняя невыносимую боль в груди. Не верить Кондрату, который растил его с малолетства, и был, пожалуй, ближе отца родного, он не мог.

В его голове мгновенно, страшно сомкнулись детали. Отец. Его собственный отец своими руками отравил Марию, убил его нерождённого наследника и искалечил любимую женщину на всю жизнь.

В глазах потемнело от прилива дикого адреналина.

Иван сорвался с места и безумным зверем полетел по анфиладе прямо к кабинету отца. Кондрашка, бледный от ужаса, бросился следом. На ходу он судорожно хватал хозяина за локти, лепетал, задыхаясь и отговаривая от необдуманного шага.

— Князь! Ваня! Помилуйте, не извольте грех на душу брать! Погубите себя, пропадём все! Стой, Ванечка, стой!