Иван даже не оборачивался. С хрустом выбив тяжёлую дубовую дверь, он ворвался в залу, где старый князь Алексей спокойно сидел у камина.

— Чудовище! — захлебнулся Иван, и этот крик больше походил на дикий воющий хрип, полный нечеловеческого отчаяния. — Ты кого убил, старик?! Ты сына моего в её чреве выжег?! Мою жену уничтожил, пустоцветкой сделал ради своих Коллегий?!

Слепая, багровая ярость затопила разум. Иван скрежетнул сталью, выхватывая шпагу, и бросился на отца. Старик ахнул, в ужасе отпрянув к каминной полке, но Иван в бешеном угаре взмахнул клинком и сильно ранил отца в плечо.

На крики, грохот и истошные мольбы Кондрашки в кабинет уже бежали Николай и Катя. Увидев окровавленного отца и Ивана с обнажённым оружием, они онемели от первобытного кошмара. Катя, заливаясь слезами, закрыла лицо руками. Николай первым преодолел оцепенение. Он бросился вперёд, заступаясь за раненого отца, и преградил Ивану путь, выставив руки.

— Ваня, стой! Опомнись! Батюшку убьёшь! Ты каторгу на нас всех кличешь!

Ивана прорвало. Его трясло от дикого надрыва, шпоры бешено звенели по паркету, голос сорвался на хриплый, удушливый фальцет. Он дико зыркнун на преградившего дорогу брата и выплюнул ему в лицо:

— Вы кого боготворите, глупцы?! Перед каким чудовищем на коленях ползаете ради Сената?! Этот старик… отец ваш… он своими руками только что убил моего сына! Он наследника меня лишил! Уничтожил мою будущую жену, выжег, пустоцветом её сделал на всю жизнь!

Подростки застыли, поражённые этим страшным признанием. В их головах всё сложилось чудовищно: их собственный отец напрямую, осознанно убил младенца Ивана. Николай перевёл дикий, потрясённый взгляд на бледного, но злого и истекающего кровью князя Алексея Григорьевича. В глазах брата проступило глухое отвращение к жестокости родителя. Он сделал шаг назад от камина, роняя руки. Родовой уклад рухнул. Катя зарыдала в голос — их благополучный клан в один миг превратился в логово убийц.

В этот момент старый князь Алексей, зажимая окровавленное плечо ладонью, тяжело поднялся на ноги. В его глазах горела лютая ярость. Он криво усмехнулся сквозь зубы и хриплым, властным барским голосом перебил сына.

— Замолчи, щенок! Ублюдка своего пожалел?! Из-за девки молдавской на отца сталь поднял?! Кого ты в жёны чаял взять, дурак?! Чистую голубицу?! Ты её невестой своей называешь?!. —дико вращая глазами, кричал Долгоруков, подав едва заметный знак гвардейцам на дверях. — Она не светлая голубица! Пётр Алексеевич не успел её венчанием одарить, некоронованной императрицей она в помыслах своих вечно метила, а ты для неё — пустое место! Твоя Мария в понедельник на рассвете, едва от выкидыша очнувшись, сразу побежала к доктору. Блументрост её осмотрел и бумагу выдал, что чрево выжжено навеки! Она твоё прошение о венчании в камине сожгла и радовалась, что теперь от браков свободна! Ей ты вовек не сдался, Иван! Ей власть нужна, а не гвардейский недоросль подле юбок! Она тебя использовала и выбросила, а ты ради этой византийской твари кровь родную проливаешь!

Иван замер, тяжело дыша. Слова отца свинцом ударили в самое больное место.

— Выдумки! — сорванным, сумасшедшим криком взревел Иван. — Всё ложь! Твои грязные выдумки! Ты убил своего внука! Свою кровь убил, чудовище!

Он снова замахнулся шпагой, готовый окончательно прирезать торжествующего в своей жестокости отца, но остановился в самый последний момент. Страшный вековой грех отцеубийства закоротил его разум. Чтобы удержать собственный клинок и не вогнать сталь в старика, Иван судорожно ухватился за лезвие голой левой рукой, с силой потянув оружие назад.

Острый металл с сухим хрустом располосовал ладонь, разрезая кожу и сухожилия почти до самой кости. В угаре дикого эмоционального надрыва парень даже не заметил раны. Он просто разжал окровавленные пальцы, и шпага с глухим звоном покатилась по паркету.

— Убил бы... — прошептал Иван, и его сорванный голос превратился в мёртвый, леденящий хрип. — Да всё равно это не изменит смерти наследника. Проклинаю этот дом!

Иван развернулся и, тяжело дыша, твёрдым шагом пошёл вон из кабинета — прочь из этого проклятого места, заливая пол густой, тёмной кровью со своей ладони.

На ходу он бросил бегущему следом Кондрашке:

— Неси ко мне в комнаты бочонок вина и десять бутылок сивухи. Немедленно!

Они вошли в дальние покои его половины. Иван сорвал с себя гвардейский галстук, тяжело рухнул на диван и откинул голову на бархатную подушку. Кондрашка, трясясь всем телом, суетился рядом. Слуга с великим волнением припал к его руке, пытаясь рассмотреть располосованную плоть.

— Князь... Ванечка, батюшка... Дай перевяжу! Кровью ведь изойдёшь, до кости прорезал, страшно глядеть!

Иван только тогда и заметил глубокий порез. Он лениво опустил глаза на ладонь, с которой стекая капала на ковёр кровь. Мышцы лица даже не дрогнули. Он безучастно махнул рукой и глухо, сухо обронил:

— Оставь. Это не важно. Вино неси.

***

Пятничным рассветом душная темнота дежурных комнат на половине Долгоруковых в Зимнем дворце казалась мёртвой. Полтора суток, начиная со среды, тянулись как одно сплошное беспамятство. Вязкий воздух насквозь пропитался кислым духом сивухи, пролитого вина и чадящим воском оплывших свечей.

Иван лежал на диване, не снимая залитого тёмной кровью гвардейского кафтана. Кондрашка кое-как наспех перемотал ему левую ладонь холщовыми тряпками. Иван за эти полтора суток ни разу не просыхал. Он ничего не ел, сидел один в темноте и вообще был не в себе, поплыв разумом своего горя. Самое жуткое, что хмель его больше не брал. Алкоголь лишь выжигал изнутри остатки мыслей, оставляя в груди тяжёлый, злой пепел.

Тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась. Иван даже не повернул головы, услышав чёткий, уверенный шаг. В комнату вошёл высокий, безупречно сложенный блондин с длинными, тщательно уложенными волосами. Гость брезгливо поморщился от вони, подошёл к окну и с силой толкнул створку. В душный покой ворвался сырой балтийский туман со стороны Летнего сада, мгновенно взвихрив скопившийся у потолка чад.

Вошедший остановился над диваном, скрестив руки на груди.

— Ванька, — громко произнёс он, разглядывая помятого фаворита. — Полно дурить. На кого ты похож? Весь дворец на ушах стоит. Великий князь Пётр Алексеевич уже лакеев присылал, серчает, что его гоф-юнкер на охоту не является.

Иван мутно зыркнул на него сквозь пелену, силясь сфокусировать взгляд, и хрипло, сипло выдавил:

— Козловский?.. Ты, что ль?.. Проваливай, Алёшка. К чёрту иди. Не твоё дело.

— Моё дело, Ваня! — Козловский недовольно качнул косматой головой, шагнув ближе к дивану. — Изволь растолковать, какого хрена вы со стариком не поделили? Я сам из окна видел, как твоего батюшку ещё в среду ночью лакеи спешно в сани паковали, плечо зажимали и в городскую усадьбу везли! Что стряслось-то между вами?

— Он чудовище!.. Моя Маша… Жена моя…

Ивана внезапно прорвало. Полтора суток одиночного ада, голода и сивухи выплеснулись наружу горячечным, срывающимся шёпотом. Он резко сел на диване, хватая Козловского за обшлаг мундира. Голос его дрожал, ломался, но парень уже не мог остановиться, вываливая другу всю свою израненную душу.

— Она Богиня, Алёшка... Ты не ведаешь, она Богиня! — захлебнулся Иван, и его глаза дико, безумно блеснули в полумраке. — Умная, красивая... Нежная, точно ангел! Страстная… Помню, как обнимала меня... А кожа её, Алёшка... Чистый шёлк! Горячая, пахнет мятой... Я молиться на неё готов!