Козловский слушал этот пьяный поток откровений и кривился. Будучи прагматиком и циником, он вовсе не собирался сочувствовать чужой любви. Алексей шумно выдохнул.

— Да полно тебе, Ваня! С ума сошёл из-за девки молдавской? Твой старик оттого в санях укатил?..

— Мой старик, чудовище! — безумным хрипом перебил его Иван, и из его груди вырвался удушливый всхлип. — Он тайно спорынью ей подсунул, Алёшка! Напрямую сына моего в её чреве убил! Моего сына!.. наследника… Выжег под корень! Выродок я после этого! Мой собственный отец её искалечил, пустоцветкой сделал на всю жизнь! Слышишь ты?! Из-за нашего гнилого рода она пустая теперь! Навеки! Я теперь не могу к ней… Как я могу молить о прощении? Как могу молить стать моей женой?! Я хочу к ней… А она… она сожгла прошение о венчании!..

Высказав эту жуткую тайну, Иван окончательно потерял остатки мужской гордости. Вся его наглая фаворитская спесь разлетелась в щепки. Он судорожно разжал пальцы, отпуская мундир друга, тяжело рухнул обратно в подушки и уронил голову в ладони, одна из которых до сих пор немного кровоточила.

— А она выжить чает среди этих волков! — сорвался на крик Козловский, теперь уже сам хватая Ивана за грудки и встряхивая так, что захрустели пуговицы мундира. — Дурак ты, Ваня, хоть и фаворит! Ей Сенат шею ломает, братья её как товар продают, а ты желал, чтоб она в шёлке сидела и слёзы лила? Она зубы сжала и Блументроста за горло взяла, дабы статус свой удержать! Сие не гордыня её, а инстинкт звериный! Белая мораль, чёрная… Да нет её во дворце вовсе! Есть только те, кто жрёт, и те, кого жрут! Ежели ты нынче к Петру не выйдешь, Меншиков твоего отца под топор пустит, а Машку твою в Суздальский подвал упекут как зачинщицу заговора! Ты этого чаешь, недоросль?!

Иван вдруг в руках друга отчаянно разрыдался от невыносимого бессилия. Плечи его судорожно ходили ходуном, а из груди вырывался глухой, страшный надрыв мужских слёз.

Алексей Козловский поморщился. Жалость была чужда молодому гвардейцу. Он жёстко перехватил Ивана за воротник, приподнимая над диваном, и со всей дури выдал ему хлёсткую, отрезвляющую пощёчину прямо по роже.

Удар вышел тяжёлым, хлёстким. Иван отлетел обратно на бархатные подушки. Физическая боль на секунду пробила этот душный винный туман, возвращая в реальность. Иван судорожно глотнул морозный воздух, волоча ладонь по лицу.

— Пришёл в себя? — тяжело дыша, спросил Козловский.

Иван помотал шальной головой, фокусируя взгляд на друге.

— Утри сопли, Ваня, — приказным тоном отрезал Козловский, оправляя кружево на своих манжетах. — А теперь поднимайся. Омой рожу. Великий князь ждать не станет, у Остермана уроки на носу. Изволь идти на половину Петра Алексеевича и зубы сжать так, чтоб ни одна тварь во дворе не приметила твоего пожара. Про то, что твой старик сотворил, молчи, коли жить чаешь. Иди к цесаревичу. Стань её щитом, ежели взаправду любишь, а выть по углам брось. Не по-мужски сие.

Иван долго молчал, слизывая с разбитой губы горький привкус крови. На его бледном, осунувшемся лице медленно застывала новая, страшная маска — маска взрослого оледенения. Капризный подросток умер.

— Помоги крючки затянуть, — мёртвым голосом обронил Иван, поднимаясь к серебряному тазу с ледяной водой. — Сам не сдюжу. Пора.

Козловский молча подошёл со спины, помогая другу вернуть гвардейский лоск, но оба они понимали, что из этих комнат сейчас выходит совершенно другой человек. Человек, в чьей душе остался один сплошной пепел.

Рита шла по длинной, гулкими шагами отзывавшейся анфиладе, ведущей к покоям Долгоруковых. Она бережно придерживала полы шёлкового платья небесного цвета, стремясь как можно скорее отыскать нянек и предложить свои отвары, пока малышку окончательно не захворали дворцовые лекари.

На повороте к парадной галерее её шаг резко оборвался. Рита нос к носу столкнулась с мужчинами, выходившими из боковых дверей.

Перед ней стоял Иван.

Парень был мертвенно-бледен, под глазами залегли тяжёлые серые тени. От лощёного, наглого фаворита, который в прошлые недели буквально навязывал ей своё общество, не осталось и следа. Он выглядел исхудавшим, выгоревшим, но гвардейский мундир сидел на нём безупречно. При её появлении перед ним, он тут же заложил левую руку за спину.

При виде её небесного шёлка Иван застыл, точно громом поражённый. Его зрачки расширились, а лихорадочный взгляд приковался к её лицу.

— Маша... — выдохнул он едва слышно, одним сухим, прерывистым хрипом, и уставился на неё безотрывно.

Рита не отпрянула. На её щёки вдруг вопреки воле набежал жаркий румянец — она отчего-то вдруг вспомнила его недавние, сумасшедшие поцелуи в бане, когда парень исступленно выцеловывал её мокрую спину, шею и ягодицы после хлёстких ударов березовым веником. Пришлось прикусить язык, чтобы вернуть себя в реальность и не выдать своего состояния.

Иван тоже судорожно перехватил ртом воздух, силясь прийти в себя. На его бледном лице застыла маска какого-то оледенения.

Он резко, подчёркнуто медленно отступил на широкий шаг назад, увеличивая расстояние между ними, и низко склонился перед ней в безупречном придворном поклоне.

— Мария Дмитриевна, — сухо, мёртвым голосом произнёс он, выпрямляясь и освобождая ей проход.

Рита даже не посмотрела на того, кто стоял за спиной Ивана, взгляд её остался прикован к фавориту. Маргарите было не до чужих свидетелей. Ей было невыносимо видеть, как этот мальчишка на самом пределе юношеского максимализма готов сорваться и натворить глупостей, погубив себя.

Она сделала полшага вперёд, быстро оглядываясь на замерших в отдалении лакеев, и заставила себя говорить предельно тихо.

— Ваня, — твёрдо произнесла она, назвав его по имени.

Иван заметно вздрогнул, его плечи под кафтаном напряглись, но лица он не поднял. Рита продолжила быстро, силясь пробить его глухую стену.

— Постой. Изволь выслушать меня прямо сейчас. Всё, что треплют во дворце про понедельник, про кровь... Это пустая грязь кумушек. Никакого ребёнка... его нет и никогда во мне не было. Понимаешь ты меня? Не было ничего! Оставь эти дурные мысли.

Но Иван, чья психика после полутора суток сивухи была выжжена дотла, воспринял её слова сквозь призму своей страшной ложной вины. Отец ведь чётко сказал ему в среду, что Рита после выкидыша просто пыталась себя спасти, сожгла их венчание и согласилась на бумагу Блументроста. Для его надломленного разума её «ребёнка не было» прозвучало как высшая степень её гордого отречения. Он решил, что она хладнокровно вычеркнула его из жизни, пытаясь спасти от позора её род. Парень слышал только то, что хотел слышать его израненный эгоизм.

— Я знаю, Мария Дмитриевна, — глухо и леденяще-сухо отозвался Иван. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Рита вспыхнула, шагнула ещё ближе, отчаянно силясь донести информацию до его затуманенного мозга

— Иван, да выслушай же! Ты не так всё понял! Сие была лишь моя уловка, дабы Ромодановского спровадить...

— Не извольте более беспокоиться, впредь я вам не наскучу своими расспросами, — мёртвым шёпотом оборвал её Иван, вытягиваясь в струну. — Мне... мне пора к Петру Алексеевичу. Государя беречь надобно.

Он ещё раз коротко, официально поклонился, наотрез отказываясь слушать её. Парень у себя в голове всё уже решил. Он круто развернулся и быстрым, твёрдым шагом пошёл вон по коридору, чеканно звеня шпорами.