***

В малой парадной зале, надёжно укрытой за толстыми каменными стенами от уличной февральской бури, пахло горьким оружейным маслом, дорогим французским воском и застоявшимся, тяжёлым страхом. На раскидистых лепных потолках медленно догорали вечерние сумерки, окрашивая углы в грязные, серые тона. Тишина стояла такая, что слышно было, как в камине с сухим, зловещим треском лопаются берёзовые поленья.

Пожилой мужчина ходил по комнате медленно, грузно, словно старый хищник. На нём был строгий тёмно-синий кафтан без единого кружева, а пальцы, унизанные старинными перстнями, то и дело судорожно сжимались на кожаном хлысте для конной езды. На его породистом, изрезанном глубокими морщинами лице горели багровые пятна удушливой ярости.

Его сын, Иван Долгоруков, стоял посреди залы, выпрямившись в струну. Парадный зелёный гвардейский кафтан парня был помят, белокурые волосы растрёпанными прядями падали на лоб. Лицо казалось каменной маской. Свои горькие, позорные слёзы он уже полностью отрыдал на холодном паркете учебного класса, когда Рита безжалостно выставила ледяные границы. Внутри восемнадцатилетнего гвардейца больше не осталось места для слабости. Опустошённый, выжженный до самого основания её сокрушительным уроком, он принял для себя одно-единственное решение: он всё равно будет её добиваться. Пускай весь мир сгорит — Мария будет его женой.

Старый князь Алексей Григорьевич резко замер в шаге от сына. Его тяжёлое дыхание со свистом разрезало тишину.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, щенок?! — низким, клокочущим басом выдохнул он, и его глаза налились кровью. — Ты зачем вчера поутру к Макарову с прошением о венчании попёрся?! Кто тебе дозволил?!

Иван молчал. Он упрямо смотрел в стену над головой отца, даже не поведя бровью.

— Молчишь?! — взревел Алексей Григорьевич.

Тяжёлая отцовская ладонь с размаху врезалась Ивану в правую скулу. Голова гвардейца резко дёрнулась, из рассечённой кожи брызнула тёмная кровь. Но парень даже не покачнулся. Он лишь медленно вернул голову в прежнее положение, по-прежнему в упор глядя мимо отца. Капля крови поползла по его подбородку, капая на золочёный обшлаг кафтана.

— Мы этот контур вокруг престола по крупицам собирали! — старый князь снова заходил по зале, яростно рассекая воздух хлыстом. — Мы тебя подле цесаревича Петра Алексеевича тенью пустили, чтобы ты его за нашим кланом запер! Помолвку с Натальей Шереметевой Остерман уже почти одобрил, это наша скала в Коллегиях! А Меншиков сейчас своего сына Сашку к Петру намертво притрёт, и тогда нам вообще не пробиться! Меншиковы всё под себя сомнут! А ты... ты всё сжечь вздумал ради молдавской девки?! Ради Машки Кантемир?!

Второй удар пришёлся с левой стороны — тыльной стороной ладони, окованной тяжёлым перстнем. Металл глубоко рассёк Ивану губу. Парень глухо хекнул, во рту разлился солоноватый вкус крови, но он упрямо сцепил зубы. В его глазах разгорался тот самый дикий огонь, который Рита так чаяла в нём усыпить.

— Изволь отвечать, когда отец говорит! — закричал Алексей Григорьевич, хватая сына за шёлковый галстук и с силой дёргая на себя. — Ты её брюхатой сделать успел, раз у горы на весь Петербург про дитя орал?! Отвечай, Ванька! Если ты голову на плахе сложишь, кто за твоим бастардом смотреть будет?!

Тут Ивана сорвало. Вся его напускная выдержка разлетелась в щепки под напором этой грязной несправедливости. Он резко вырвал свой галстук из отцовских пальцев и зло, оглушительно закричал прямо в перекошенное лицо старика, срываясь на бешеный хрип.

— Да плевать мне на ваши Коллегии! Плевать на Остермана, на Меншикова и на всю вашу выгоду! — яростно орал Иван, и его гвардейский голос эхом взрывался под лепным потолком. — Вы меня как вещь придворную двигаете! А Мария — моя! Слышишь, отец?! Моя будет пред Богом и людьми! Пусть всё в преисподнюю катится, я бумагу из Кабинета не заберу! Она моей женой станет, даже если мне за это голову укоротят!

Алексей Григорьевич на секунду опешил от такой наглости, а потом вдруг дико, горько рассмеялся сыну прямо в лицо. В его смехе не было радости — только злая издёвка придворного волка, который узнал чужую тайну раньше.

— Бумагу ты не заберёшь? — сквозь ядовитый смех выдавил старый князь, хватаясь за бок. — Да Машка твоя Кантемир тебя уже переиграла, дурака эдакого! Она твоё прошение сегодня ночью самолично сожгла и аннулировала! Нет никакой бумажки в Кабинете, Ванька! Растворилась в воздухе! Тебя девка вокруг пальца обвела дурака!

Иван замер, его лицо в один миг стало мертвенно-серым. Хлёсткие слова отца ударили страшнее любого кулака, выбивая воздух из груди.

Мария сожгла прошение?.. Сама?

— Не верю... — сорванным, прерывистым шёпотом выдавил он, делая шаг назад. — Она не могла...

— Да чего ей думать! И это мой наследник! — глухо, со скрытой болью выдохнул отец, тряся его за ворот. Алексей Григорьевич с размаху ударил его в лицо в третий раз, уже кулаком, целя точно в переносицу.

Иван покачнулся, его ботфорты скользнули по паркету, и он едва не повалился на столик, но в последний миг удержался. Нос мгновенно зажгло адской болью, лицо заливало кровью, но парень, утираясь обшлагом кафтана, лишь упрямо вскинул голову. Белокурые пряди слиплись, но взгляд оставался непреклонным.

— Хоть до смерти убей, а я от неё не отступлюсь! — исступленно выкрикнул он, снова вырастая перед взбешённым стариком. — Пусть сожгла! Пусть ненавидит! Но она всё равно моей станет! Вы можете запереть меня в подвал, можете в кандалы заковать, но я зубами этот капкан разломаю! Я каждую секунду своей жизни дышу только ей! И Шереметеву вашу я к алтарю не поведу, пускай Остерман сам на ней женится!

Старый князь посмотрел на избитого сына и с тихим ужасом понял, что мальчишка полностью помешался от этой любви. Его спесь превратилась в опасное оружие.

— Ты с ума из-за бабы сошёл, скотина! — задыхаясь от бессильной ярости, старый князь с силой швырнул хлыст на паркет. — О роде надо думать, о государственном благе, о золоте, которое Остерман сулит за шереметьевский контур! Весь клан на тебя одного молится, а ты под юбку бабе залез и слюни пустил, как лакей последний! Вон с моих глаз, щенок! Марш в свои покои. И чтоб до рассвета я тебя в зале не видел. Завтра Кабинет решит, в какую дальнюю крепость тебя услать, дабы дурь из башки выбить.

Иван, упрямо задрав разбитый, окровавленный подбородок, круто развернулся. Взметнув полы мятого зелёного кафтана, он стремительным, яростным шагом покинул залу, с глухим стуком захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь.

Алексей Григорьевич остался один в пустой, погружающейся в темноту комнате. Он тяжело, хрипло дышал, глядя на тлеющие в камине угли, а его породистое лицо кривилось от удушливой тревоги. Старый волк кулуарных интриг понимал: если этот дурак сорвётся с цепи и на глазах у Меншикова снова устроит площадную бурю из-за молдавской ведьмы — всему роду Долгоруковых конец. Девку нужно было убирать с доски немедленно, жестоко и безжалостно.

Князь подошёл к стене и с сухим стуком трижды ударил ладонью по скрытой за шёлковыми обоями панели. Спустя минуту боковая потайная дверь бесшумно приоткрылась и в залу, словно бесплотная серая тень, скользнул преданный, верный слуга — Матвей Тихонов, бессменный управитель тайных, самых грязных и кулуарных дел клана Долгоруковых. Он замер у порога, склонив седую голову и пряча бледное, непроницаемое лицо в полумраке.

— Изволь слушать меня внимательно, Тихонов, — резким шёпотом заговорил Алексей Григорьевич, даже не оборачиваясь к нему. — Ваньку из его покоев не выпускать. К дверям приставь двух верных гвардейцев из наших. Ежели попытается в окно сигануть или тайно депешу на Миллионную отправить, то вязать намертво и запирать в подвал. Голову сниму, если упустишь.

Слуга беззвучно, понимающе кивнул.

— И второе... самое главное, — князь круто развернулся, и его глаза зловеще блеснули в умирающих отсветах камина. — Машке Кантемир... девке этой молдавской... изволь организовать что-то верное. Тихо без лишнего шороха среди лакеев. Подыщи у немецких лекарей или старых бабок убойный травяной отвар, от которого барышни нутро выплёвывают. Передай через её дворовых девок, подсыпь в утренний чай или вечерний сбитень — мне плевать. Сделай так, чтобы она это дитя скинула нынче же ночью. Выжги из неё этот плод до единого клочка, пока Меншиков под указ нас не подвёл. Всё понял?