Старик победно вскинул подбородок, оглаживая гладкий подбородок. Всё устроилось самым наилучшим образом, и Алексей Григорьевич был абсолютно уверен, что их семейная безопасность устояла.

Утром в среду затяжная петербургская метель наконец-то утихла. Рита шла по длинной анфиладе Зимнего дворца к малым учебным покоям цесаревича Петра Алексеевича. Тяжёлый шёлковый подол простого тёмно-зелёного платья ровно шуршал по паркету. Рита чувствовала себя значительно лучше. Вчерашний триумф над князем Ромодановским и братьями вернул ей внутреннее равновесие, но расслабляться во дворце было смерти подобно.

Она толкнула массивную дубовую дверь. В учебной комнате пахло дорогим голландским табаком, воском и свежими чернилами. Пётр сидел за круглым столом из красного дерева, увлечённо разглядывая принесённые Ритой латинские переводы старых трактатов по кораблестроению. Теперь латынь ему по-настоящему нравилась, ведь они с Ритой не зубрили унылые псалмы и правила, а разбирали устройство настоящих фрегатов. Напротив цесаревича неподвижной чёрной скалой возвышался вице-канцлер Андрей Остерман. Стоило Рите переступить порог, как немец медленно повернул к ней голову. С сухим хрустом его пальцы сжались на краю стола. Рита приметила, как побелели его суставы, а на лбу выступила едва заметная испарина. Он прерывисто выдохнул сквозь плотно сжатые губы.

«Видимо подагра беднягу крутит, прямо дышать не может от боли», — подумала Рита, плавно приседая в безупречном реверансе.

— Доброго утра, ваше высочество. Барон.

— Мария Дмитриевна! — Пётр мгновенно оживился. — Поглядите, я сам разобрал, как латиняне крепили обшивку к шпангоутам! Без барона и его скучных вестфальских договоров.

Остерман не спускал с Риты тяжёлого взгляда. Его выверенный канцелярский слог прозвучал взвешенно и вкрадчиво.

— Мы говорили с великим князем о торговом балансе, княжна. Впрочем, ежели вы нынче в добром здравии после недавней немочи, извольте рассудить наш спор. Подскажите цесаревичу, как верно поступить министрам, если бы казна Коллегии иностранных дел опустела на две трети из-за падения пошлин в заморских портах, а шведская сторона требовала немедленного возврата долгов по Ништадтскому миру? Чем крыть дефицит, ежели Сенат заблокировал налоги с вотчин?

Рита намеренно медленно опустила руки на спинку свободного стула. Она сразу поняла, что вице-канцлер устраивает ей проверку. Ей нужно было выйти из этой ментальной ловушки, не выдав себя, но и не пасуя перед его прессингом. Она включила весь свой опыт журналиста-расследователя.

— Я бы не стала искать золото в сундуках Сената, барон, — ровно, без тени галантного кокетства ответила Рита. — Сие бесполезно. Если Коллегия заперта в тиски долгов, нужно менять саму структуру торговых потоков. Извольте взглянуть на проблему с точки зрения долгосрочных активов.

— Активов? — Остерман нахмурился, его веко едва заметно дёрнулось от непривычного слова. — Поясните вашу мысль, княжна.

— Всё просто, — Рита сделала шаг ближе к столу. — Вместо того чтобы отдавать шведам полновесную серебряную монету, уходя в дефицит, я бы предложила им экспортную монополию на сибирскую пушнину и строевой лес сроком на пять лет. Но с жёстким условием, что пошлина на их ввоз в наши гавани поднимается на четверть. Мы не платим из казны ни копейки прямо сейчас. Мы связываем их интересы с русскими портами. Шведы сами станут охранять наши торговые пути на Балтике, дабы сберечь свою монополию. А Сенат... Сенат согласится на налоги с вотчин сам, как только увидит, что торговля пошла в обход их контроля. Это чистая математика выгоды, барон.

Остерман замер. Его рука нервно дёрнулась, он выронил гусиное перо, которое с тихим шорохом покатилось по сукну стола. Немец смотрел на неё с граничащим с исступлением восхищением. Его безупречный ум системщика буксовал перед этой хладнокровной логикой, которую он никак не мог разгадать.

Пётр даже подался вперёд, его глаза загорелись неподдельным азартом.

— Постойте! — цесаревич с размаху стукнул ладонью по столу. — Это же гениально, Мария Дмитриевна! Мы заставим шведов самих стеречь наши корабли! Барон, отчего вы сами до этого не додумались? Вы же вечно твердите мне про уступки и мирные трактаты!

— Ваше высочество... — Остерман судорожно сглотнул, его дыхание стало сиплым. Он поспешно вытер платком каплю пота над губой, силясь вернуть маску холодного дипломата. — Сии суждения... весьма оригинальны. Но государственные дела не терпят женской поспешности. Княжна Мария Дмитриевна лишь строит гипотезы.

— Отчего же гипотезы? — Рита тонко улыбнулась, глядя, как мучается вице-канцлер. — Вы просили логику, барон. Я вам её дала. Извольте проверить её по ведомостям Коммерц-коллегии, ежели сомневаетесь в моих расчётах.

Остерман промолчал, но его пальцы так сильно вцепились в лакированное дерево стола, что на ногтях выступили белые пятна. Он был полностью обезоружен и раздавлен этим поединком.

Урок завершился на полчаса раньше обычного. Барон, сославшись на внезапную государственную надобность в Верховном совете, поспешно откланялся. Рита, ласково попрощавшись с Петром, вышла в полутёмную галерею, намереваясь вернуться в свои покои.

У самого перехода к Малому парадному залу её шаг замедлился. Из-за приоткрытой двери бельевой каморки, где обычно дежурили дворцовые служанки, донёсся приглушённый, звенящий шёпот. Рита инстинктивно замерла, укрывшись за тяжёлой портьерой.

— ...да я тебе истинно баю, Настасья! — донёсся бойкий девичий голосок. — Мирошка-лакей из лекарского крыла сам слышал! Во вторник Блументрост бумагу с печатью выдал. У княжны Кантемир в понедельник на рассвете выкидыш был, дитя мёртвым вышло. Лейб-медик это сам подтвердил и сказал, что она пустоцвет навсегда. Навеки порченая.

— Ох, матушки... — ахнул второй, более робкий голос. — Стало быть, граф Лёвенвольде её оттого на руках-то без сознания волок? Принёс в покои бледную как смерть, лакеи сказывали, страшно глядеть!

— Вестимо! Ромодановский-то как про пустоцвет узнал, так Матвея Кантемира чуть сапогом не зашиб прямо в кабинете! В Москву ускакал, плевать хотел на свадьбу. Долгоруковские люди теперь по всему дворцу трезвонят, что у молдаванки козырей супротив их рода не осталось. Скинула она Ивановского младенца.

За портьерой воцарилась глухая тишина. Рита стояла неподвижно, её пальцы до боли впились в плотную ткань занавеси. Сердце бешено заколотилось в горле. Корсет мгновенно сдавил рёбра, лишая возможности сделать глубокий вдох. На секунду в глазах потемнело.

«Что за бред они несут?! Какая кровь? Какой выкидыш от Долгорукова?!» — Рита нервно пыталась выстроить логический таймлайн в голове. — «Я ведь сама просила Блументроста написать братьям про бесплодность, чтобы сорвать эту проклятую свадьбу с Ромодановским! Но откуда взялась сплетня про выкидыш на рассвете? Мои женские дни просто совпали с этой чёртовой лихорадкой и обмороком у постели царицы! Неужели обычное недомогание от стресса эти кумушки превратили в такую грязную историю?»

Рита чувствовала, как по спине пополз липкий, холодный пот. До неё наконец-то дошёл истинный масштаб катастрофы. Ложная весть о потере ребёнка уже накрепко запечатала её репутацию, ломая всю её дальнейшую игру во дворце.

Яркая вспышка злости быстро вытеснила из головы липкий коридорный страх. Рита шла по галерее, силясь успокоить свои нервы и в надежде выстроить шаги в свете этих глупых разговоров. Сплетня о выкидыше уже вовсю жила во дворце, и с этим нужно было что-то делать.

На повороте к фрейлинскому крылу подол фисташкового платья Марии Головкиной едва не задел её юбки. Дочь канцлера стояла у окна, жеманно обмахиваясь расписным веером, хотя сквозь щели рам довольно сильно несло зимней стужей. Стоило их взглядам пересечься, как Головкина демонстративно замерла. Её подкрашенные губы дрогнули в высокомерном, торжествующем хмыканье. Белокурая болтушка смерила Риту медленным взглядом с головы до ног, задерживаясь на талии, словно выискивая там тех самых пересудов.