Рита остановилась, не давая девице пройти мимо. Позволить этой девице безнаказанно зыркать на себя было нельзя.

— Извольте смотреть под ноги, Мария, — негромко, но веско произнесла Рита, сделав шаг вперёд. — ваш веер так машет, точно вы им пытаетесь сдуть остатки разума из своей пустой головы. Или вам нынче ночью гвардейцы Преображенского полка так усердно уши продували, что вы до сих пор дорогу в свои покои найти не можете?

Рита перевела взгляд на великую княжну:

— Ваше высочество, я хотела просить вас об одной малой милости. В дальнем крыле дворца ныне совсем одна бегает маленькая княжна Марфа Долгорукова. Ей скучно среди нянек. Не прикажете ли выписать малышку к вашему утреннему чаю? Ей бы это пользу принесло, да и вам веселее бы стало.

Наталья Алексеевна, сама страдавшая от одиночества среди придворных шпионов, живо кивнула.

— Извольте, Мария Дмитриевна, нынче же пошлём за ней лакея. Пускай приходит к нам.

Пока служанки меняли фарфоровые приборы, к столу медленно подошла цесаревна Елизавета Петровна. Красавица, шурша нежно-розовым роброном, присела на кушетку чуть поодаль, кокетливо поглядывая на Риту. Лиза пока ещё не приблизила к себе Риту, но явно искала повода поговорить. Рита, улучив момент, подошла к ней под предлогом подать сахарницу.

— Получили ли вы весточку из Любека, ваше высочество? — тихо спросила Рита, склонив голову.

Елизавета мгновенно вспыхнула, её глаза загорелись страстным огнём. Она незаметно увлекла Риту в тень за тяжёлую портьеру у окна.

— Ah, Marie, c'est... miracle! (Ах, Мария, это... чудо!) — прерывисто, коверкая французские окончания, зашептала цесаревна. — Le prince Charles... мне написал столь ardente письмо! (Принц Карл... мне написал столь горячее письмо!) Он пишет, что моё сердце — единственный компас для его души. Я плакала всю ночь! Откуда в этом немецком сухаре столько страсти?

Рита удержала на лице маску глубокого сочувствия.

«Из моей головы, Лизетт. Это я три ночи подряд переписывала его унылые немецкие черновики, убирая из них скуку и добавляя правильного эротизма», — подумала Рита, а вслух произнесла с мягкой улыбкой.

— Принц Карл Август глубоко чувствует вашу породу, ваше высочество. Немецкие поклоны верно лишь маска. Извольте ответить ему столь же нежно. Я тайно помогу вам составить ответ на должном французском слоге, дабы принц не усомнился в вашем разуме.

— Помоги, душа моя, помоги, — зашептала Лиза. — Я в этих падежах вечно путаюсь, а портить такой пожар боюсь. Завтра Антиох пускай заберёт мой черновик у курьера.

Рита плавно склонилась в реверансе, возвращаясь к столу.

***

После неприятного в этот раз чаепития у Натальи Алексеевны галереи Зимнего дворца казались Рите бесконечными. Глухая ярость бурлила в груди, мешая дышать. Сплетня о вымышленном выкидыше и бесплодии, которую вовсю разносили служанки и девица Головкина, отравила весь фрейлинский корпус. Рита шла споро, мечтая лишь об одном — дойти до своих комнат и запереться на засов.

На повороте к Малой анфиладе её шаг резко оборвался. Из глубокой оконной ниши навстречу ей плавно выступил граф Рейнгольд Лёвенвольде.

Камергер был при полном параде, в расшитом серебром кафтане, но его безупречный придворный лоск казался фальшивым. В светлых глазах графа горела какая-то неприятная злая искра. Рейнгольд находился в ловушке той самой грязной сплетни. Он ведь лично в понедельник на рассвете нёс её на руках, бледную как смерть, пачкая свои дорогие кружева её кровью. И теперь его эго было раскалено до предела. Он был свято уверен, что Мария сожительствовала с малолетним Иваном Долгоруковым и потеряла от него плод. Граф не понимал, отчего эта весть так дико до затруднённого дыхания задевает его самого, отчего внутри всё клокочет от бешеной ревности к дворовому щенку, и потому пытался уколоть Риту как можно больнее.

— Княжна... — Рейнгольд преградил ей путь, изящно, но жёстко заблокировав проход своей высокой фигурой. Его изысканный французский слог прозвучал ядовито. — Какая редкая удача. Я гляжу, вы нынче в отменном здравии? А двор-то шепчется, что после понедельничных... трудов у постели государыни вы ещё долго не сможете посещать куртаги. Извольте узнать, как почивает ваше израненное чрево? Наш гоф-юнкер Иван Алексеевич, чаю, уже прислал вам свои нежные соболезнования?

Рита замерла. Всё в ней от этой неприкрытой наглости заклокотало и словно плотину прорвало. После нападок Машки Меншиковой и коридорного шёпота терпеть издевки этого барочного щёголя у неё не было ни грамма сил. Лицо её осталось каменным, но глаза полыхнули чистым гнево.

— Извольте прикусить свой длинный язык, граф Лёвенвольде, — убийственно чётко отрезала Рита, шагнув к нему вплотную. — Мне плевать, какие сказки ваши ищейки собирают по бельевым каморкам. Моё здоровье — не ваше камергерской дело. Займитесь лучше немецкими поставками в Митаву, а от моих юбок держитесь на расстоянии выстрела!

— Отчего же не мое, Мария Дмитриевна? — Рейнгольд опасно наклонился к ней, его лавандовый парфюм мгновенно ударил ей в нос, смешиваясь с запахом чадящего воска. Граф презрительно сощурился, и в его голосе звенящим шёлком проступила настоящая, яростная ревность. — Я ведь лично волок ваше обмякшее тело по этим галереям. Мои лучшие манжеты были испорчены вашей... кровью. И ради кого? Ради Ваньки Долгорукова? Вы подпустили к себе этого перевозбуждённого недоросля, позволили ему сотворить с вами это, а теперь делаете вид, что ничего не произошло? Блументрост выдал бумагу, княжна! Вы пустоцвет! Вы опорочены перед всем Сенатом, а ваш Иван даже из комнат не кажет носа, трусливо запершись от отца! Стоило ли так дёшево отдавать свою репутацию?

Это было последней каплей. Рита окончательно потеряла самоконтроль. Она резко с силой топнула ногой по паркету, так что тяжёлые фижмы платья качнулись, и вскинула руку. Маргарита ткнула пальцем прямо в его расшитую серебром грудь, вжимая палец в жёсткую ткань кафтана, прямо туда, где бешено колотилось сердце графа.

— Да как вы смеете читать мне нотации, Лёвенвольде?! — сорвалась на дрожащий от ярости шёпот Рита, глядя ему в злые, потемневшие глаза. — Вы кто такой, чтобы судить мои поступки?! Вы всего лишь камергер при умирающей царице, шпион, который трясётся за свой фавор! Вы ничего не знаете ни про меня, ни про Блументроста, ни про мои бумаги! Всё, что вы со своими кумушками вылизали из лекарских слухов — чушь и бред! Не смейте... слышите меня... не смейте произносить при мне имя Долгорукова! Подите прочь с моей дороги!

Рейнгольд от её яростного тычка в грудь даже замер, перехватив ртом воздух. Её палец упирался в его рёбра, и граф физически ощутил, как от этой женщины исходит чистая, первобытная и совершенно не девичья сила. Она не падала в обморок, не лебезила и не плакала, как фрейлины. Мария Кантемир стояла перед ним монументальной скалой, и этот её ведьминский, дикий гнев пьянил его сильнее венгерского вина.

Граф нервно перехватил её руку за запястье, сжав пальцы до боли, но Рита даже не поморщилась, упрямо глядя на него снизу вверх.

— Я не уйду, Мария, — хрипло выдохнул Рейнгольд на французском, и его маска циника окончательно сползла, обнажая удушающий, злой морок. — Вы сгорите в этой игре с Долгоруковыми. Ваш указ о бесплодии уничтожит Кантемиров. Меншиков вас растопчет... Скажите мне правду. Ради всего святого, скажите мне чистую правду — вы взаправду были от него тяжелы?

Рита промолчала, лишь яростно раздувая ноздри, и тогда Рейна окончательно прорвало. Его светлые глаза потемнели от хлынувшей наружу, копящейся с понедельника обиды. Он рванул её за запястье ближе, почти касаясь своими губами её уха, и зашептал зло, ядовито, брызгая раскалённым ядом.

— Вы мне отказали в близости. Плюнули в лицо в этой проклятой нише, когда я был к вам расположен всем сердцем. А в свою постель затащили мелкого, глупого Долгорукова?! С этим щенком кувыркались на простынях, пока я у ваших дверей стражем стоял?! Чего вы добиваетесь, Мария? Позора своего рода?!