— Анастасия Голицына, говоришь? — Маргарита криво усмехнулась. — Ну, держись, Матвейка. Из Юстиц-коллегии вы оба не вылезете. Костя свои венчальные кафтаны на тряпки пустит.

Сербан от её слов нахально ухмыльнулся, но его гвардейский взгляд остался серьёзным.

— Ты, Машка, сильна умом, да только изволь помнить, что с Голицыными просто так не совладать. Род этот древний, опасный, у них пол Сената в кулаке зажато, старик Борис за девку свою любому глотку перегрызёт. Тут точечно бить надобно, чтоб нас самих под топор не подставили. Но ты не дрейфь. Я в деле. Мои преображенцы, коли надо, любые слухи по казармам разнесут, да и через Машку Головкину я кое-что выведать смогу. Сорвём мы им этот торг.

Брат издевательски расхохотался от искреннего ехидства, предвкушая грядущий разгром старших братьев. Он резво шагнул к ней, по-свойски чмокнул Риту в бледную щеку и круто развернулся на каблуках.

— Бывай, сестрица. Пойду к парням, пока они всё вино в погребе не выцедили. А ты спи да планы свои византийские на утро готовь.

Шпоры его ботфортов хлёстко звякнули, когда он отчалил, оставив Риту стоять у стола в полном одиночестве. Она уже начала просчитывать в уме первые ходы для новой атаки на братьев. Но где-то в глубине души, что-то свербело, ведь она не просто под братьев копает, она род своими же руками в безденежье толкает. Надо будет и с этим что-то решить.

С первыми лучами сырого воскресного рассвета Рита подорвалась с постели. Спать в особняке на Миллионной больше не было сил, мысли о грядущей гвардейской попойке преображенцев, планах Матвея на брак Константина и судьбе Марфы Долгоруковой сплелись в тугой, звенящий узел. Едва дворовые девки успели зашнуровать на ней строгое тёмное платье, Рита решительно вышла в холл подворья.

Её пеший марш по мартовскому месиву грозил повториться, но в дверях её перехватил Сербан. Брат, уже полностью одетый в парадный гвардейский мундир, лихо крутил в пальцах хлыст.

— Погоди топать, Машка, — нахально ухмыльнулся он, оглядывая её решительное лицо. — Я как раз седлать велел. Мне нынче к самому дворцу надобно, чтобы вовремя вклиниться в кавалькаду великого князя. Садись на моего гнедого позади луки, подброшу до ворот. Нечего тебе опять мартовские лужи сапогами мерить.

Рита на секунду задумалась, взвешивая риски, а потом согласилась. Гордость гордостью, а пахать пешком по утренней стуже второй день подряд её измученное тело просто не выдержало бы. Она плотнее укуталась в шубку и уже через пять минут ходко мчалась по Миллионной. Правда, езда верхом далась ей с огромным трудом. Чего стоило строгое закрытое платье с его плотными, тяжёлыми юбками совершенно не было приспособлено для седла, ткань упрямо задиралась, мешала дышать и безжалостно сковывала движения. Да и отсутствие навыков подобного передвижения тоже не улучшали ситуацию. Рита хваталась за широкую гвардейскую спину брата, пока преображенский жеребец шумно фыркал и выбивал подковами обледенелую жижу мостовой.

— Какое чарующее зрелище с утра пораньше, — сухо процедил граф Лёвенвольде на французском, кривя губы в порочной улыбке. — Княжна Мария Дмитриевна Кантемир изволит кататься верхом, ухватившись за гвардейские обшлага. Я ведал, что законы приличия для вашего рода не писаны, но не предполагал, что благородным дамам нынче дозволено столь бесстыдно миловаться с кавалерами на глазах у дворцовых караулов.

Рита от его неприкрытой наглости и явной ревности окончательно закипела. Поджав губы и вздёрнув нос, она неприязненно на него посмотрела. Неуклюже сползая с коня, в тщетных попытках удержать подобающий вид и едва ли не падая ниц, она постаралась осадить графа.

— Извольте поумерить вашу заботу о чужих грехах, граф Лёвенвольде. Мой брат Сербан везёт меня по моему личному приказанию. А вот вы, я гляжу, нынче у ворот вместо цепного пса приставлены? Лавандовый парфюм на морозе совсем застыл, раз вы благородного преображенца от кавалера отличить не в силах?

Рейнгольд от её шпильки потемнел лицом, его пальцы судорожно стиснули набалдашник трости, а голос сорвался на злой, хриплый шёпот.

— Брат сие или очередной недоросль из вашего тайного круга на Миллионной, мне без разницы, Мария! Вы позорите фрейлинский корпус! Куда вы собрались в таком виде?!

Рита, уставшая от его вечных затыков и препятствий, в неожиданном запале возьми ему и ляпни самое безумное, что пришло на ум:

— А куда бы ни собралась, граф, всё не к вашему столу! Я нынче вместе с кавалькадой великого князя Петра в загородный лагерь еду! Извольте дорогу освободить, покуда престол преображенцев не заждался!

Наступила секундная, звенящая тишина. Лёвенвольде опешил от её слов. Его глаза округлились, а затем он выдал ещё больше клокочущего яда, подаваясь к ней всем телом.

— В лагерь?! Вы с ума сошли, Мария?! Там мужская муштра и кони, а не девичье чаепитие! Не бывать сему, я лично велю караулам вас во дворце запереть!

Сербан, до этого сидевший в седле и тихо ухмылявшийся в кулак, глядя на этот любовный поединок, наконец не выдержал. Он оглушительно, во весь голос заржал на всю площадь, хлёстко хлопнув хлыстом по ботфорту. Он лихо осадил коня ближе к Рите, наклонился с луки седла к самому её уху и весело, нагло прошептал:

— Поехали, сестрица, истинно баю — поехали! Садись обратно, коли сама Лёвенвольде такое пообещала! А то потом как перед великим князем оправдываться будешь, если этот напудренный граф тебя под замок упечёт? Ну же, прыгай, сорвём гвардейский выезд!

Маргарита замерла между раскалённым от ярости Рейном и хохочущим Сербаном, понимая, что её случайное слово только что сорвало маховик совершенно новой интриги.

Рита медленно повернула голову и бросила на графа Лёвенвольде долгий, снисходительный взгляд, словно перед ней стоял капризный ребёнок, а не всесильный камергер. Развернувшись спиной к его оцепенению, она решительно протянула Сербану руку.

«Наверное, я окончательно сошла с ума в этом барочном безумии, — со злой, но при этом лихой паникой подумала Рита, глядя на преображенский мундир брата. — Журналист из будущего едет штурмовать военные казармы на одном коне с гвардейцами вопреки Тайному сыску. Полный абзац».

Сербан довольно легко, одним отточенным армейским движением подхватил её под мышки и закинул обратно на широкий круп жеребца. Седло под её строгою тёмной шерстью заскрипело. Парень круто развернул коня к замершему у коновязи дворцовому конюшему и громогласно, на всю площадь рявкнул:

— Ефим! Немедля оседлай для княжны Марии Дмитриевны кобылу из личной царской конюшни! Престол едет в лагерь, изволь шевелиться!

Рита внутри рефлекторно сжалась. Признаться, она совершенно не умела ездить на лошадях. В своей прошлой, репортёрской жизни ей доводилось лишь пару раз трястись на упрямом ишаке в горах во время кавказской командировки да кататься на верблюде в Египте, но мартовский Петербург требовал иного.

«Ничего, — упрямо поджала она губы, усаживаясь поудобнее на крупе коня. — Раз с верблюдом совладала, то и с преображенской кобылой справлюсь. Уж точно не упаду на глазах у этого напудренного шпиона».

Лёвенвольде, глядя на это открытое неповиновение, окончательно потерял камергерский покой. Он сделал шаг к коню, протягивая руку к поводьям, и попытался вернуть её во дворец.