Офицер недоверчиво хмыкнул, но за дверь всё же скользнул. Ждать пришлось долго. Очевидно, Меншиков не собирался бросать государственные бумаги ради девичьих донесений, и лишь когда гвардейцы объявили ему суть дела, светлейший князь изволил позвать её и то скорее ради того, чтобы лично посмотреть на наглость молдавской княжны, явившейся в его министерское крыло без спроса.

Двери распахнулись. Александр Данилович сидел за огромным столом, обложенный ворохом сенатских указов. Его хищное лицо, иссушённое вечной паранойей и борьбой за престол, встретило её глухим равнодушием. Меншиков славился как очень грубый, жестокий и жёсткий человек, способный растоптать любого, кто встанет на его пути. Он подчёркнуто медленно отложил гусиное перо, откинулся на спинку тяжёлого кресла и смерил её безупречный роброн пронзительным взглядом циника.

— Какая прыть, княжна, — сухо заговорил диктатор, и в его глазах полыхнул страшный интерес, сродни тому, с каким жестокий дворовый мальчишка часами наблюдает за корчащимся под увеличительным стеклом муравьём. — Слыхал я, вы нынче коней в конюшнях бьёте да по лагерям гвардейским скачете, точно полковая девка. Зачем пожаловали? Нешто Остерман вас ещё в монастырские стены не определил за такое бесстыдство?

Рита опустилась в глубоком придворном реверансе, едва сдерживая дрожь в коленях, а затем с напором пошла в атаку, выкатывая вторую часть своего спасительного манёвра.

— Я пришла говорить о безопасности вашей дочери Марии Александровны и будущем престола, светлейший князь, — ровно произнесла она, заставляя Меншикова хищно прищуриться. — Долгоруковы ведут против вас страшную, подлую игру. Они тайно вывезли Петра Алексеевича в загородный лагерь, чтобы укрыть его от ваших глаз, полковой сивухой опоить да лютой немочью свалить, дабы помолвку с вашей дочерью под корень сорвать. Ежели бы я на коня не взлетела и из рук гвардейцев чарки не вырывала, то мальчик бы нынче до Сената не доехал.

Меншиков слушал её тираду молча, подперев тяжёлый подбородок кулаком. Его страшный, немигающий взгляд буквально препарировал каждое её за каждое слово, выискивая фальшь. Прямо посреди этой речи Рита вдруг ощутила неприятный, леденящий холод в груди. Её сознание на секунду запнулось от внезапного, жгучего укола совести, ведь уничтожая этот боярский род перед диктатором, она неизбежно подставляла и самого Ивана Долгорукова под топор Тайной канцелярии.

«И когда это он успел перейти у меня из разряда злейших врагов в разряд друзей? — растерянно подумала Рита. — Ха! Ты серьёзно, Ланская?! Какой он тебе друг после всего того, что вы творили?!»

С тех пор прошла уже пара ночей, но прямо там, в роскошном кабинете, Рита неожиданно для самой себя ощутила, как внизу живота несмотря на страх перед Меншиковым, сладко потяжелело. Горячая лавина плотских воспоминаний мгновенно прожгла её насквозь, она вспомнила, как Иван яростно вбивался в её податливое тело на узкой кушетке штабной избы, как его пальцы до багровых отметин сжимали её бёдра, и как он бешено шипел ей в губы.

Кожа под корсетом покрылась мурашками от этого эха, а к щекам вопреки воле подкатил яркий, жаркий румянец.

Меншиков, чей зоркий взгляд не упускал ни одной кулуарной детали, мигом приметил эти её внезапно покрасневшие щёки. Он грубо, издевательски усмехнулся и хлёстко хлопнув ладонью по столу.

— Ишь как закраснелась, Кантемир! О судьбе моей Машки она кручинится, надо же! Думаешь, я не ведаю, что ты Ваньку Долгорукова из постели не выпускаешь, а теперь пришла его же род мне на плаху сдать, дабы свою молдавскую шкуру от Остермана спасти? Жжёт в груди-то, девка?

Рита с трудом сглотнула слюну, удерживая на лице ледяную маску, и твёрдо ответила, глядя ему прямо в глаза:

— Моя шкура, светлейший князь, подле государыни Екатерины Алексеевны в полной безопасности, я только что из её покоев, и она обещала мне своё царское слово в Сенате. А вот у вас, коли вы мне не поверите, Долгоруковы престол из-под носа уведут уже к Троице. Думайте сами, Александр Данилович.

Диктатор замер, его жёсткое лицо окаменело, а в глазах прорезалась тёмная, глубокая паранойя. Он понял, что девка не лжёт и игра идёт по-крупному. Меншиков медленно поднялся со своего места, нависая над столом.

— Подсуетилась, девка… Ладно. Ступай в своё крыло, Мария. Долгоруковскими волками я сам займусь, Тайный сыск им такие тиски устроит, что пистоли свои позабудут. А ты носа из дворца не высовывай. Будешь у меня на поводке сидеть, покуда я всю эту боярскую сволочь под корень не изведу. Изволь исполнять.

Рита чинно поклонилась, повернулась на каблуках и нетвёрдым шагом вышла вон из кабинета.

Слова Меншикова оставили после себя липкий след, и Рита никак не могла успокоить скребущее беспокойство, завязавшееся в груди тугим узлом. Шагая по бесконечным фрейлинским анфиладам обратно в своё крыло, она лихорадочно пыталась порыться в памяти, воскресить те крохи исторической хроники, которые знала о первой половине тысяча семьсот двадцать седьмого года. Но из-за её собственного, бесцеремонного вмешательства в тайные шестерёнки империи прежние учебники больше не стоили и ломаного гроша. Маховик событий сорвался с привычной оси. Она спасла Петра от смертельной попойки, расколола долгоруковский круг, а теперь собственноручно сдала их род светлейшему. Чем теперь всё это может закончиться для неё и для престола, Рита и представить себе не могла.

«И почему мне вообще так жаль этого Долгорукова? — со злой, растерянной досадой думала она, меряя шагами ковровые дорожки. — Ну кто он такой? По сути, ведь он неплохой парень, просто из рук вон плохо воспитан своим чванливым боярским отцом да гвардейской вольницей. Избалованный, мальчишка, ослеплённый фаворитским блеском. Да, и с какого перепугу я вообще его защищаю перед диктатором, рискуя собственной головой?!»

Но в груди неприятно сжималось, а томление внизу живота закручивало спираль плотского воспоминания. Она никак не могла избавиться от этого постоянного чувства желания оказаться с Иваном в постели, ощутить на себе его руки, почувствовать его внутри себя. От этого кружилась голова и из груди рвался задушенный стон.

Рита до зубовного скрежета злилась на саму себя, на свою внезапную слабость, но пока шла к своим покоям, всё равно не могла потушить этот сладкий, изнуряющий пожар внизу живота. Одно воспоминание о его руках на её талии и о сокрушительных толчках на кушетке заставляло кожу под бальным корсетом гореть.

«Да от этого паршивца же одни проблемы! То Тайный сыск, то репутация в клочья, то Лёвенвольде с пощёчинами! — мысленно ругалась она. — Да ещё из-за него ведь париться в бане сегодня же надо. Себя очищать, да отвары ртутные из его крови выгонять, а то поздно будет! И как мне теперь с ним в одну парилку идти после всего этого?!»

Её пугала даже не баня, а то, что их теперь вообще ждёт в этих глухих дворцовых стенах. Той ночью в лагерной избе Иван получил от неё настоящую, весомую надежду, осязаемое продолжение, а она ведь ещё пару дней назад твёрдо хотела порвать с ним навсегда, выставить ледяную высокую стену. Да, за завтраком он включил кавалера из чужих людей, разыграл идеальный, почтительный игнор на глазах у Петра... И придерживался его в течение всего дня и всей дороги во дворец, не просто игнорируя её, но вообще стараясь держаться от неё подальше. Но надолго ли хватит его юношеского максимализма и этих безумных чувств? Стоит ему вновь оказаться подле неё в тёмном переходе, и вся эта напускная гвардейская броня рухнет с треском. Капкан их тайного союза захлопнулся намертво, и отступать было поздно. Да и где-то на задворках сознания Рита осознавала, что не хочет выбираться из этих тисков.

Едва Рита переступила порог своих покоев, как её взгляд сразу выхватил на лакированном бюро небольшую стопку писем. Внутреннее беспокойство, и без того растревоженное после тяжёлых разговоров в министерском крыле, вспыхнуло с новой силой. Она быстро скинула тёплую шерстяную епанчу на руки Акулине и нетерпеливо потянулась к плотным бумажным листам. На дворе как раз вовсю катилась к обеду сырая мартовская среда, а за окном тихо шумел просторный дворцовый двор, припорошенный свежей обледенелой крупкой.