— Оставьте меня в покое! — Рита с силой рванула руку, вырывая запястье из его хватки. — Моя правда вас не касается.

Она круто повернулась, взметнув полы тёмного шёлка, и быстрым, твёрдым шагом пошла прочь по коридору. Рейнгольд Лёвенвольде остался стоять у окна один — взбешённый её наглостью, раскалённый её близостью и окончательно запутавшийся в собственной ревности к гвардейскому щенку.

Тяжёлая дубовая дверь фрейлинских покоев захлопнулась с глухим стуком. Рита резко опустила железный засов, отрезая себя от дворцовых переходов и коридоров. И только тогда её окончательно прорвало. Вся ледяная выдержка, которую она сцепив зубы удерживала перед девицами и ревнивым Лёвенвольде, разлетелась вдребезги.

— Да чтоб вас всех черти в аду передушили! Полоумные! Дикари проклятые! — в ярости выкрикнула Рита в пустую комнату.

Её сорванный голос испуганным эхом отскочил от изразцовой печи. Трясущимися пальцами она рванула шнуровку платья, швырнула на пол кружевной галстук и принялась мерить шагами комнату. Тяжёлый подол путался в ногах, китовый ус корсета безжалостно резал рёбра, лишая возможности сделать нормальный вздох. Рита задыхалась от нахлынувшей одышки, из груди вырывался сухой надсадный кашель, но остановиться она не могла.

Её буквально трясло от дикого отвращения к этому веку.

«Какая же мерзость! Какое грязное болото! — бесновалась она, чуть ли не хватаясь за голову. — Тридцать лет женщине, международный журналист… И в какой позор я влипла?! Весь фрейлинский улей, вся придворная шушера смакует, как меня малолетний фаворит поимел! Обсуждают моё якобы бесплодие, заглядывают под юбки, считают обмороки на рассвете! Тут вообще есть хоть капля разума, или они из кабаков сразу в Сенат ползут?!»

Она со злостью пнула стоявшую у дивана резную банкетку. Дерево жалобно треснуло, но боль в пальцах ног лишь немного отрезвила голову. Рита остановилась у зеркала, тяжело навалившись ладонями на лакированный столик, и уставилась на своё бледное, горящее злым румянцем отражение.

Надо было трезво думать, как выбираться из этого капкана. Положение было аховым. Репутация Марии Кантемир была растоптана в прах коридорной сплетней служанок. Да, Ромодановский уехал в Москву, но ведь этого она сама и добивалась, когда просила Блументроста написать бумагу о бесплодии. Свадьба со старым вдовцом сорвана. Но теперь, после слов Лёвенвольде, игра пошла под откос.

«Так, стоп. Выключи эмоции, Ланская, включи холодную логику, — приказала она себе, покусывая нервно губы. — Что мы имеем на доске? От браков я свободна — это несомненно большой плюс. Но слух о выкидыше делает меня уязвимой перед Тайной канцелярией. Если Остерман или братья решат, что я крутила заговор с Долгоруковыми, монастыря под Суздалем не избежать. Мне нужно срочно спасать репутацию, отмываться от этой грязи, иначе меня в самом деле упекут под конвой в глухой подвал грехи замаливать. А дел и так невпроворот, за всеми не успеешь».

Она сделала несколько медленных вдохов, успокаивая колотящееся от волнения сердце, и вдруг замерла. В ушах тут же всплыли злые, ревнивые слова графа Лёвенвольде: «Ваш Иван даже из комнат не кажет носа, трусливо запершись от отца!»

Рита нахмурилась, и в груди вопреки холодной голове сжалось от внезапной, нехорошей тревоги. До этого момента она воспринимала Ивана Долгорукова как избалованного, наглого мальчишку, которого легко держать на поводке. Но сейчас, сопоставив факты, она испугалась по-настоящему.

«Этот дурак ведь взаправду мог запереться, — со страхом подумала Рита. — Ему восемнадцать лет. Он импульсивный, капризный, облечённый дурной властью над великим князем. И при этом… он ведь в самом деле вбил себе в голову, что влюблён в меня. Он помнит, как мы кувыркались в этой самой спальне. Да и сам отчего-то решил, что я ребёнка его ношу... — Рита нервно закусила большой палец. — А теперь весь дворец орёт, что у меня случился выкидыш от него, и я стала пустоцветом! Господи, да этот идиот в своём подростковом угаре поверит в этот бред! Решит, что погубил меня и надумает себе бог весть что! Полезет на рожон со шпагой или петлю на шею накинет от горя!»

Рита нервно обхватила свои плечи руками, чувствуя, как по спине пополз липкий холод. Допускать срыва Ивана было нельзя — он был её главным щитом при малолетнем великом князе. Если фаворит натворит глупостей, весь её фронт вокруг Петра рухнет до основания.

«Надо как-то найти его и всё рассказать, — подумала она, упрямо сжав губы. — На пальцах растолковать этому недорослю, что никакого ребёнка нет и никогда не было. Что всё это обычное недомогание и моя личная уловка. Пусть умерит свой пыл и не смеет портить игру. Надо выгадать момент и заставить его выслушать правду».

Дав себе такую нехитрую установку, Рита почувствовала облегчение, и даже уже была настроена обдумать свои шаги по усмирению нелепых слухов. Но она едва успела перевести дыхание и пригладить растрёпанные волосы у зеркала, как в дверь её покоев требовательно постучали. За засовом послышался зычный, приказной голос дежурного гвардейца.

— Княжна Мария Дмитриевна! Светлейший князь Александр Данилович требует вас к себе немедля! Извольте проследовать в малый рабочий кабинет!

Внутри у Риты всё похолодело. Мышцы живота рефлекторно сжались от липкого, подкатившего к горлу страха. Меншиков. Главный диктатор империи, де-факто держащий в кулаке гвардию и Коллегии. Столкнуться с ним сейчас, когда её репутация трещала по швам от грязных коридорных сплетен, было сродни прыжку в клетку к голодному тигру. Но бежать было некуда. Рита сделала глубокий вдох, ей нужно было выстоять.

Неожиданно страх чуть отступил. Рита вдруг осознала, что Меншиков хоть опасен и жесток, но в этом гнилом барочном болоте только его железная рука может стать её щитом и спасти от суздальского монастырского подвала.

Дорога до кабинета показалась ей секундной вспышкой. Конвойные гвардейцы беззвучно распахнули перед ней тяжёлые двери, обитые зелёным сукном, и Рита шагнула в просторную комнату.

В кабинете пахло дорогим табаком, дёгтем и конской упряжью. Светлейший князь Александр Данилович сидел за массивным столом, заваленным сенатскими ведомостями. Какое-то время Рита стояла напротив его массивного дубового стола, пока он продолжал просматривать бумаги и что-то помечать на них. Наконец, он медленно опустил гусиное перо в чернильницу и смерил вошедшую Риту ледяным, пронизывающим взглядом.

— Ну что, молдавская сумасбродка, добегалась по углам? — хлёстко бросил Меншиков, наваливаясь грудью на край стола. — Весь дворец нынче только и трещит, как ты с Ванькой Долгоруковым блуд крутила! Слыхала ль ты, какая слава про твой понедельничий выкидыш по фрейлинским каморкам гуляет? Ромодановский конями в Москву улетел, плевать хотел на свадьбу! Ты мне всю игру со старыми родами спутала, девка!

Рита стояла изваянием посреди залы, крепко сцепив пальцы в складках платья, чтобы он не заметил их дрожи. Она заставила свой голос звучать ровно, почти смиренно, когда заговорила с диктатором.

— Александр Данилович, извольте выслушать... Слухи кумушек, это пустая грязь. Не было никакого блуда с гоф-юнкером Долгоруковым.

— Полно врать-то! — Меншиков с размаху грохнул ладонью по столу, так что серебряный прибор жалобно звякнул. — Блументрост свидетельство выдал! Чернила ещё не просохли! Чрево твоё, княжна, выжжено дотла! Как ты сие объяснишь, коли безгрешна?! Откуда у девки в твои лета разорванное нутро берётся, ежели не от тайной грязной связи?! Отвечай! Кто твой блуд прикрывал?! Доктор твой немецкий, Блументрост, со страху заикается, слова вымолвить не может! Не он ли тебе помогал плод долгоруковский вытравливать?!

Рита почувствовала, спина взмокла от холодного пота. Она поняла, что Меншиков готов прямо сейчас раздавить Блументроста, выбить из него правду и отправить их обоих на плаху за судейское преступление. Подставлять лейб-медика было нельзя, ведь он подписал фальшивую бумагу о бесплодии по её ультимативному требованию, и если немец сломается, вскроется её собственная ложь, сожжённое венчание и вся дворцовая игра. Ей нужно было срочно уводить удар от врача