По избе раскатился первый припев:

— «Ведьма я, эх, ведьма я, такая вот нелёгкая судьба моя!...»

Козловский, окончательно опьянев от зрелища и угарного мотива, лихо перемахнул через лавку. Его светлые глаза горели опасным блеском, он ухватился руками за край дубового стола и попытался было тоже запрыгнуть на доски прямо к Рите. Но Сербан, зорко следивший за каждым сестры, среагировал молниеносно. Брат коршуном бросился вперёд и мёртвой хваткой ухватил Козловского за плечо, силой осаживая назад.

— Стой, Алексей! Изволь остыть! — рявкнул Сербан. — На стол лезть не смей, покуда я тебе преображенские погоны не оборвал! Пей свою сивуху на лавке!

Козловский недовольно выругался, но под тяжёлой рукой Сербана отступил, усаживаясь обратно.

Ну, а Рита ничего из этого не замечая, продолжала своё безумство, танцуя так, как ни одна женщина этого века не могла себе позволить, да и вряд ли умела. Она отбивала ритм каблуками ботфортов, вскидывала ноги много выше дозволенного, раскачивалась и активно жестикулировала.

В зал стали набиваться новые зрители из тех гвардейцев, что не успели к спору и первому витку попойки. Они замирали разинув рот, а потом тут же спешили к столу, на котором экспромтом Рита давала концерт. А она как раз упивалась моментом, активно гримасничая, по сюжету песни.

Она не видела ничего и никого вокруг, в этот самый момент ощущая себя звездой на сцене рок-концерта. Рита задорно топнула ногой, её окончательно накрывала волна хмеля. Перед глазами всё плыло горячим маревом, стены избы опасно покачивались. Но восторг от свободы, ворвавшейся в этот другой мир, гнал её дальше. Она выкрикивала строчки, а преображенцы со смехом бухали кубками по столу и притопывали ногами.

— «И мой любимый навсегда жить остался у меня! И за мною по пятам он ходил и тут и там!..»

Почему-то прямо посреди этого пьяного офицерского гогота в зале вдруг прорезались тонкие, ядовитые смешки. Кавалеры, поймав смысл незнакомых куплетов про страдающего осла, мигом принялись коситься на Ивана. О его безумных выходках в адрес княжны Кантемир не знал только слепой. Потому они вдруг ухватились за строки из уст Риты, посчитав, что та, вероятно, таким своеобразным образом выдаёт всем историю их романа. Сам Долгоруков под этими взглядами ловил настоящее удушье.

Рита же, уже едва соображая, где верх, где низ, задыхаясь и шатаясь на скользком дереве стола, продолжала свой рок-концерт:

— «Я всё хотела как-нибудь облик милого вернуть, я старалась, как могла, но ничем не помогла!..»

Она уже кружилась так, что грозила слететь со стола, но из гвардейцев это волновало разве что только Сербана и Ивана, который был настолько мрачным, при этом с пылающими ярким пламенем ушами. Да ещё Пётр Алексеевич, который привстал со своего места и с улыбкой наблюдал за наставницей, правда без прежнего азарта. Он окидывал избу удивлённым и несколько взволнованным взглядом.

Маргарита же уже выкрикивала финал истории:

— «… что-то выпил, что-то съел, и бедняга околел!»

И вот тут, на самом последнем, финальном припеве, бледный Иван Долгоруков окончательно не выдержал. Его истерзанная за эти дни гордость рухнула с треском. Он не мог более выносить этих ядовитых смешков офицеров, улюлюканья Козловского и её безумного девичьего бунта при малолетнем Петре.

Когда из её горла сочно полетели финальные аккорды: «Ведьма я! Эх, ведьма я-а-а!..»

Иван в один широкий выпад резко рванулся вперёд. Парень крепкой гвардейской хваткой с силой схватил Риту поперёк тела, блокируя её руки своими сильными пальцами. Он буквально сорвал её со стола роняя на пол оловянные тарелки.

Рита от такой наглости успела лишь пьяно, возмущённо вскрикнуть, выронив серебряную чарку, которую за мгновение до протянул ей Козловский. Та со звоном покатилась по доскам, проливая остатки сивухи. Её сознание окончательно мутилось от дикого хмеля, ноги обмякли в кожаных ботфортах, и она без сил повисла на его широком плече, потеряв способность сопротивляться.

Иван, тяжело и часто дыша от ярости и подкатившего к горлу удушья, развернулся на каблуках. Ни на кого не глядя, наплевав на царское присутствие, на Сербана и на едкий хохот Козловского, он по-мужски решительно понёс её на руках вон из штабной избы прямо к выходу. Парень упорно пробивался сквозь кучкующихся офицеров, стремясь укрыть свою пьяную, шальную богиню от сальных казарменных взглядов.

Мартовская стужа хлестала по лицу колючим, пропитанным серой ветром, но Рита этой лагерной сырости почти не чувствовала. Алкогольный кураж от шести чарок мутной полковой сивухи закрутил её сознание в бешенный вихрь. Ноги в высоких кожаных ботфортах окончательно обмякли, перед глазами плыли и шатались тёмные силуэты бревенчатых изб, а земля уходила из-под ног, как бы бредово это не звучало в состоянии, когда ноги вообще не касались земли. Ей было море по колено. Разум её полностью капитулировал перед дикой, шальной свободой, которую хрупкое тело Марии Кантемир выплюнуло наружу.

Иван Долгоруков шёл к её избе размашистым, яростным шагом. Он железной хваткой сжал её поперёк тела, прижимая её бёдра в пажеских кюлотах к своему широкому преображенскому плечу. Парень тяжело, рвано дышал от гнева и подкатившего к самому горлу желания. Каблуки его сапог звучно впечатывались в грязное лагерное месиво.

Рита же, безвольно повиснув на его плече, ничуть не испугалась его ярости. Напротив, её накрыла волна безумного, весёлого озорства. Она пьяно, заливисто рассмеялась в его гвардейскую спину и со всей дури, смачно, с размаху шлёпнула Ивана ладонями по его обтянутому сукном заду.

— Ну же, Ослик! Быстрее вези свою ведьму! — задорно выкрикнула она на весь пустой плац и, пьяно икая, запела новую балладу «Короля и Шута», безбожно колотя ладошками по его бёдрам в такт своим шальным мыслям.

— «С прекрасной дамой граф разгуливал по парку… — Рита в такт песенному мотиву продолжала шлёпать парня по его ягодицам, упиваясь безнаказанностью и весёлостью момента. — …девица графа очень нежно обнимала-а!»

Иван от этих бесстыдных шлепков и её залихватскоого уличного пения судорожно перехватил ртом воздух, его пальцы в замшевой перчатке впились в её ноги ещё яростнее, а желваки на бледных щеках заходили ходуном. Он лишь сильнее сжал зубы, прибавляя шагу и силясь укрыть её от редких часовых. А Рита продолжала орать куплеты на весь мартовский тракт, наслаждаясь собственным хриплым голосом.

— «Какая ночь, мой милый граф, луна так ярко светит… — Рита уже не шлёпала его, а с каким-то упоением оглаживала ладонями и прижималась щекой к его спине. — Навеки вашей стать мечтаю я, и в этот час пускай моя любовь коснётся вас!»

Её тугая тёмная коса растрепалась, прядями лезла Ивану под мышки, обдавая его душным, сводящим с ума ароматом сушёной мяты. Парень спотыкался о кочки, сердце его билось в рваном, сумасшедшем ритме, а в голове полыхал пожар той далёкой утренней встречи, когда он на коленях клялся перед ней, о той горячей нежной ночи, когда он получил доступ к её телу.

— «… к твоим ногам, любовь моя, сложу я все богатства!» — Рита снова сочно шлёпнула его по бедру, лихо закручивая мотив припева. — «Моей ты станешь госпожой, тебе я вечность подарю…»

Наконец Долгоруков с размаху пнул ногой тяжёлую дубовую дверь её светлицы. Створка со скрипом распахнулась, и они влетели в полутёмное, пахнущее сухими дровами и воском тепло комнаты. Иван занёс её внутрь, круто повернулся и спиной с грохотом захлопнул дверь, отрезая их от всего Преображенского полка, от великого князя Петра и от Сербана, который остался в штабе.

Парень одним резким движением поставил её на ноги посреди комнаты, у края кушетки. Риту повело в сторону, голова кружилась, но она цепко ухватилась пальцами за лацканы его походного кафтана, удерживая равновесие, и прямо в этот миг выдала финальный аккорд песни, выдыхая строчки ему в лицо.