Страх за жизнь этого дорогого ей ребёнка затмил все расчёты. Неожиданно для самой себя, повинуясь чистому материнскому импульсу, Рита порывисто вытянула руку и мёртвой хваткой ухватила великого князя за запястье, удерживая у бруствера.

Пётр Алексеевич искренне, по-детски удивился её напору, ошарашенно округлив свои светлые глаза и попытавшись вырвать рукав.

— Мария Дмитриевна, вы чего?! Пустите немедля, мой вороной меня заждался! Я им сейчас такую выучку покажу!

— Умоляю вас, ваше высочество, — негромко, сорванным от волнения шёпотом произнесла Рита, умоляюще заглядывая ему прямо в лицо. Она вложила в свой голос всю мягкость, на какую была способна. — Побудьте со мной подле этих мостков. Сырость нынче удушлива, кони беснуются... Лишь с вами, ваше высочество, мне спокойно в этом суровом лагере. Не оставляйте меня одну среди солдат.

Одиннадцатилетний мальчик от этой неприкрытой девичьей слабости и признания его мужской силы заметно смутился, насупился, но скрепя сердце всё же согласился остаться у бруствера. Упрямая романовская спесь уступила место гордости. Пётр Алексеевич царственно выпрямил спину и, не желая упускать веселья, обернулся к своему бледному фавориту, звонко приказав:

— Ладно! Ваня, изволь тогда за меня прокатиться! Покажи этим конокрадам, как Долгоруковы в седле держатся! Марш-марш!

Иван Долгоруков молча, с глубоким поклоном исполнил наказ цесаревича. Он одним быстрым движением сбросил с плеч свой преображенский кафтан, оставаясь перед Ритой в одной лишь тонкой, белой полотняной рубахе, которая мгновенно натянулась на его широких гвардейских плечах.

Рита, напрочь забыв о приличиях, в наглую, плотоядным взглядом принялась рассматривать Ивана, откровенно наслаждаясь его поджарым, сильным мужским сложением гораздо больше, чем всеми остальными раздетыми гвардейцами вместе взятыми. Парень действовал безупречно, он упругим прыжком взлетел на тяжёлого вороного жеребца, и его сильные бёдра намертво сжали бока коня. Рита чуть не запищала от восторга.

Но в ту самую секунду, когда Иван откидывал волосы за спину, Рита боковым зрением приметила на его обнажившейся бледной шее, чуть повыше ворота сорочки, яркий, налившийся багровой кровью засос. Сердце её предательски, оглушительно зашлось в рваном ритме. Это была вовсе не розеола, те страшные ртутные пятна, слава богу, зажили и сошли без следа ещё несколько дней назад после первой парилки. Это был осязаемый, горячий след её собственных зубов и ночного безумия на кушетке.

При одном взгляде на это клеймо её страсти Рита ощутила дрожь во всём теле. Голова пошла кругом, а сердце провалилось куда-то вниз, а потом заколотилось быстрее обычного. А ещё внутренний голос тут же ехидно шепнул, что ей после вчерашней сивухи было бы чертовски хорошо сходить в баню вместе с ним... Рита в один миг пунцово покраснела до самых ушей, чувствуя, как кожа под полушубком начинает гореть.

— Вам нехорошо, Мария Дмитриевна? — наглый, вкрадчивый голос Козловского над самым ухом заставил её вздрогнуть. Поручик-блондин, помятый после похмелья, стоял чуть позади, плотоядно прищуривая свои светлые глаза и внимательно фиксируя её румянец.

— Немного... — сквозь зубы выдавила Рита, силясь вернуть лицу каменное выражение, и с огромным трудом отвела-таки свой горящий взгляд от скачущего на вороном коне Ивана.

Козловский, проследив за траекторией её глаз, ехидно приподнял бровь и с напускным восхищением протянул, косясь на её юбки.

— А Долгоруков-то ваш... на удивление хорошо держится в седле без луки. Истинно баю, любо-дорого смотреть, каков наездник!

Рита полностью проигнорировала его скользкую шпильку, удерживая ледяную дистанцию.

Чтобы прекратить этот опасный кулуарный допрос и унять стук в висках, она повернулась к великому князю и мягко предложила:

— Ваше высочество, изволили бы вы прогуляться со мной вдоль лагерного плаца, подальше от пороховой гари? Кони слишком шумят.

Пётр Алексеевич весело ухватился за её руку, и они ходко двинулись по грязным мосткам, оставляя позади беснующуюся гвардейскую вольницу и раскалённый взгляд Ивана Долгорукова, который продолжал безумно лететь на вороном жеребце сквозь ледяной ветер тракта.

После плотного обеда, когда по бревенчатой зале штабного дома снова поплыл тяжёлый дух жареной дичи и табачного дыма, хмельная лагерная попойка предсказуемо покатилась по третьему кругу. Рита, у которой в висках всё ещё глухо набатом отдавали вчерашние шесть чарок, наотрез отказалась притрагиваться к выставленным кубкам. Она отодвинула от себя серебряный прибор, давая понять преображенцам, что её питейный лимит на этот выезд исчерпан.

Поручик Алексей Козловский, вальяжно развалившийся на соседней лавке, мигом уловил этот маневр. Блондин нагло прищурил свои светлые глаза и громко, на всю светлицу выдал:

— Что же вы, Мария Дмитриевна? Нешто преображенский задор иссяк? Вчера-то вы, княжна, позорно проиграли нашему полку, раз Ване пришлось на руках уносить ваше бесстыдство со стола! Сдались-таки перед сивухой!

— Истинно так! — резво подскочил на месте великий князь, и его круглые глаза вспыхнули лихим, упрямым азартом. — Вы проиграли, Мария Дмитриевна! А уговор наш был честный! Коли гвардейцы вас сломили, значит, мне сегодня пить до самого рассвета! Кондрат, неси чарку пожирнее!

Рита похолодела от ужаса, понимая, что бунт мальчика сейчас сорвёт все её тактические заслоны. Она бросила быстрый умоляющий взгляд на Сербана, который присоединился к их столу какое-то время назад. Брат сидел чуть поодаль, угрюмо подперев подбородок кулаком, и в ответ на её немую мольбу лишь беспомощно пожал плечами, едва заметно мотнув головой. Рита прочитала по его губам страшное: «Потерян кувшинчик». Секретная фляга со рвотным взваром, которую они так бережно караулили, бесследно исчезла в кутерьме утренней приборки лакеев.

Рита замерла в полнейшем замешательстве, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вихрь катастрофы готов был закрутить одиннадцатилетнего ребёнка.

И тут тишину залы прорезал ровный сухой голос Ивана Долгорукова. Фаворит неожиданно подался вперёд и авторитетно произнёс, обращаясь к великому князю:

— Вы неправы, ваше высочество. Извольте умерить спесь. Мария Дмитриевна вчера выиграла бы сей поединок с Козловским без труда, коли бы в самый разгар англицких песен жестоко не подвернула ногу на скользком дереве. Она нуждалась в немедленном отдыхе, оттого я и увёл её с плахи стола. Преображенцы её не перепили.

Пётр Алексеевич мгновенно заволновался, весь его ухарский задор сменился непосредственным детским испугом. Он перевёл ошарашенный взгляд на Риту.

— Вы... вы подвернули ногу, Мария Дмитриевна?! Взаправду? Когда же это приключилось?

Рита от внезапной, спасительной лжи Ивана рефлекторно сжалась, а к её щекам вопреки воле подкатил густой, жаркий румянец. Немедленный отдых в устах Ивана и реальные тогдашние действия заставили её загореться от возбуждения. Но она быстро сориентировалась и приняла правила этой игры. Маргарита постаралась скрыть румянец, насколько это было возможно под пристальным взглядом Козловского.

— Когда... когда на столе танцевала, ваше высочество. Нога скользнула по оловянному блюду.

— Ну, тогда ладно! — легкомысленно захлопал в ладоши цесаревич, мгновенно успокаиваясь. — Раз так, то Мария Дмитриевна выиграла! И я буду пить только с ней, по её правилам! Кондрат, наливай нам обоим вровень!

Вроде на душе у Риты и не стало легче от этой выкрученной интриги, но ситуация была уже гораздо лучше, ведь Пётр оставался под её контролем. Она бросила на Ивана короткий, взволнованный взгляд, силясь пробить его леденящую броню и безмолвно поблагодарить за помощь, но гоф-юнкер опять подчёркнуто не смотрел на неё, упрямо глядя по верх голов гвардейцев. Рита разозлилась на этот его абсолютный игнор почти до скрежета зубовного:

«Ах ты сухарь породистый! Опять в чужих людей играешь после ночных игр!»

В этот момент к её правому боку бесшумно подошёл Сербан. Брат небрежно держал в руках глиняный кувшин и, наклонившись к её уху, едва слышно, одним выдохом шепнул: