— А вот хрен тебе, Машка, а не водица! Не дам. Сама вставай да иди к ведру, коли ноги ещё держат после вчерашнего версальского полонеза на столах!

Рита со злостью рванула на себя одеяло, превозмогая ломоту в костях, и яростно прошипела:

— Ну ты и гад, Сербан! Родную сестру в немощи бросаешь! У тебя совесть гвардейская вообще есть или её вчера Козловский в полковой бочке утопил?!

— Совесть моя чиста, сестрица, — нагло парировал брат, бросая ремень на стол. — А вот твоя репутация нынче по лагерю рваными клочьями летает. Вставай живо, некогда киснуть! Великий князь Пётр Алексеевич там уже вовсю с гвардейцами пьёт с самого рассвета! Козловский ему новую чарку притащил!

Рита от такой новости в один миг подорвалась с постели, напрочь забыв про похмельный стук в висках. Паника прошила её холодной иглой: «Господи, проспала! Мальчишку опять обложили!»

Она бросилась к кушетке, лихорадочно соображая, во что одеться, схватила со спинки стула вчерашние суконные брюки Антиоха и вдруг огорчилась. Пажеские кюлоты были безжалостно, варварски разорваны по швам, а шнуровка выдрана с мясом, эдакий безмолвный привет от ночного безумия с Иваном.

Сербан, наблюдая за её вытянувшимся лицом, издевательски хмыкнул, качая головой.

— Да-а, Машка... Вы с Ванькой Долгоруковым вообще дикие какие-то. Лошади преображенские и те тише милуются. Изволь теперь девичью юбку натягивать, коли пажеский гардероб под корень извела.

Рита лишь злобно зыркнула на него, упрямо поджала губы и принялась спешно одеваться. Она натянула строгое тёмное платье, наглухо застегнула ворот полушубка, наскоро, дрожащими пальцами заплела растрёпанные волосы в одну простую косу и пулей вылетела из избы, устремляясь прямиком к штабному дому Петра.

Голова всю дорогу была наполнена непрекращающимся гулом, а из ушей, казалось, сейчас повалит пар. Её всё ещё покачивало, а к горлу подкатывала кислая тошнота, но она не могла себе позволить расслабиться, покуда её мальчика спаивают наглые гвардейцы.

Рита резко толкнула тяжёлую дубовую дверь залы, готовая грудью встретить пьяных офицеров и вырвать чарку из рук одиннадцатилетнего мальчика, но... резко замерла на пороге, ошалело моргнув.

В светлице царил идеальный, утренний покой. Великий князь Пётр Алексеевич вовсе не пил сивуху, он сидел во главе стола и с чистым детским аппетитом уплетал горячую пшённую кашу с маслом, запивая её брусничным взваром. При её бурном появлении мальчик удивлённо приподнял брови, и Рита вынуждена была немедля склониться перед ним в безупречном фрейлинском реверансе по всем правилам дворцового этикета.

— Доброе утро, ваше высочество. Извольте простить мою утреннюю поспешность.

— Доброе утро, Мария Дмитриевна! — звонко отозвался Пётр, весело махая ложкой. — Садитесь кашу кушать, а то Ваня бает, будто вы после вчерашних англицких песен до полудня спать умыслили!

Рядом с великим князем вытянувшись в струну сидел Иван Долгоруков. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул. Фаворит упрямо удерживал прямую спину, скрывая дрожащие пальцы под столом, и смотрел на неё с леденящим, идеальным почтением, будто между ними этой ночью вообще ничего не было. Ни укусов, ни стонов, ни разорванных кюлот.

— Доброе утро, княжна Мария Дмитриевна, — ровным, сухим тоном произнёс он, отвешивая ей чинный, кулуарный поклон. — Надеюсь, ваше здравие в полной мере позволяет вам нынче сопутствовать государю на плацу.

Рита от этого его безупречного, наглого игнора и каменной маски внутри рефлекторно скрипнула зубами от злости и какой-то глухой, чисто девичьей обиды.

«Ах ты гад породистый! — мысленно прорычала она, закипая. — Сделал вид, что не со мной на кушетке рычал?! Ну погоди у меня, Ослик!»

Она демонстративно проигнорировала его поклон, сунула руку в скрытый карман своего строгого платья, достала платок и выудила оттуда крупный чёрный кусок прогоревшего угля. Рита хладнокровно закинула сорбент в рот и принялась с сухим хрустом жевать его прямо на глазах у замершего стола.

Из дальнего тёмного угла залы, где на лавке бледной, помятой тенью сидел Алексей Козловский, послышался глухой стон. Поручик, у которого после вчерашнего поединка с Ритой голова раскалывалась почище её собственной, испуганно вылупил свои светлые глаза на её жующие губы.

— Боже правый... — простонал блондин, судорожно хватаясь за обшлаг кафтана и кивая на её платок. — Мария Дмитриевна, это... это какое-то зелье заморское, истинно баю! У вас лицо чёрное, а взгляд ведьминский!

— Конечно, поручик, — хитро прищурилась Рита, слизывая угольную крошку с губ и заставляя Петра весело прыснуть со смеху. — Я же ведьма. Сами вчера весь вечер сие кричали, а теперь дивитесь моему утреннему отвару.

Козловский в полном похмельном отчаянии пополз по лавке ближе, умоляюще протягивая к ней ладони.

— Княжна, заклинаю престолом! Я буду вашим рабом, верным псом у ваших ног, дайте и мне этого чёрного зелья! Нутро горит, мочи нет!

Но Иван Долгоруков от наглого маневра друга преображенца мгновенно потемнел лицом. В его глазах полыхнул пожар, желваки заходили ходуном, и парень резко, грубо рванулся вперёд. Он мёртвой хваткой вцепился в плечо Козловского и со всей дури яростно отпихнул блондина прочь обратно в угол.

— Уймись, Алексей! Изволь рот закрыть и не сметь к Марии Дмитриевне со своими кабацкими речами лезть! Сиди смирно, покуда я тебя на конюшню под розги не отправил за бесстыдство перед великим князем!

Рита чинно опустилась на свободную лавку и принялась за еду, рассчитывая, что горячая пшённая каша и брусничный взвар принесут её измученному телу хоть немного облегчения. Вкушать пищу с диким похмельем было непросто, и голова у неё болеть так и не перестала, но тёплое варево в самом деле немного уняло внутреннюю дрожь. Во время всего завтрака Иван упорно держал полный, абсолютный игнор. Он сидел с каменным лицом, глядя перед собой и общаясь исключительно с цесаревичем, словно Риты вовсе не существовало в этой светлице.

Маргарита, заметив эту его наглую гвардейскую броню, мысленно фыркнула: «Ах так? Ну и ладно! Поиграем в чужих людей, князь. Посмотрим, кто из нас первый сломается».

Она тоже перестала его замечать, демонстративно переключив всё своё внимание на Петра Алексеевича, но при этом принялась тонко издеваться над фаворитом. Рита ела неторопливо, бережно поднося ложку к губам и время от времени как бы невзначай, совершенно случайно, медленно и сочно облизывая её кончик прямо на глазах у замершего стола. Этот двусмысленный, жест мгновенно пробил напускное оледенение Долгорукова: Рита чётко приметила боковым зрением, как от каждого её движения ложки пальцы Ивана судорожно сжимали сукно кафтана.

Не успела Рита доесть последние ложки тёплого варева, как великий князь, окончательно устав от застольной тишины, бахнул кулаком по дубовой столешнице. Глаза мальчика загорелись неистовым, диким задором, и он громогласно, на всю светлицу скомандовал седлать коней для ухарской забавы — скачек без сёдел прямо по мартовскому лагерному плацу.

Рита, превозмогая тупую головную боль, натянула на лицо обворожительную улыбку и тотчас выразила искренний интерес полюбоваться этим чисто армейским зрелищем. Ей необходимо было ежеминутно держать престолонаследника подле себя, не выпуская из поля зрения ни на минуту.

Когда они всей компанией вышли на пронизывающий мартовский ветер плаца, у Риты внутри всё буквально заледенело от неподдельного ужаса. Гвардейцы, сбросив тяжёлые походные плащи и плотные суконные кафтаны, остались в одних тонких исподних рубахах, которые мгновенно промокли от ледяной крупы. С улюлюканьем и свистом эти преображенские волки с лёту вскакивали на беснующихся жеребцов без сёдел, удерживаясь лишь за жёсткие гривы, и со свистом уносились по обледенелой жиже. Рита вдруг осознала, что маленький, импульсивный Пётр из раза в раз, вероятно, покорно повторял за своими совершенно безбашенными гвардейцами точно такие же смертельно опасные манёвры, рискуя в любую секунду свернуть себе шею под копытами коней.