Рита рывком поднялась со стула, напрочь позабыв про поросёнка. Времени на вопросы братьев не оставалось. Она быстро набросила на плечи тяжёлую меховую шубу и пряча тревогу под маской вежливого спокойствия.

— Сидите тихо и молитесь, чтобы это были не Долгоруковы, — резко бросила она притихшему Матвею.

Рита стремительным шагом покинула залу и выскочила на занесённое снегом крыльцо. Февральская метель тут же хлёстко мазнула колючей крупой по лицу. Кучер с места рванул вожжи, и кони вихрем понеслись по заснеженной Миллионной улице обратно к Зимнему дворцу.

Сани затормозили у парадного крыльца, полозья со скрипом взрыли наст. Рита, придерживая тяжёлый подол шубы, взбежала по лестнице и бросилась прямиком к личным покоям государыни. Внутри дворца всё ходило ходуном. По коридорам, ведущим к царской опочивальне, вихрем носились перепуганные лакеи с серебряными тазами и мокрыми простынями. Но стоило ей переступить порог приёмной, как навстречу выскочил Рейнгольд Лёвенвольде. Его безупречный аристократический лоск осыпался полностью, камзол был расстёгнут у горла, дыхание сбивалось, но в серо-голубых глазах плясал растерянный страх сильного человека, теряющего контроль над своей судьбой.

— Наконец-то! — глухо выдохнул он.

Он жестко перехватил Риту за локоть и буквально поволок за собой сквозь анфиладу к постели Екатерины, словно тонущий гроссмейстер, уцепившийся за последнюю спасительную фигуру.

— Вытащи её, Мария! Помоги сейчас, она не должна умереть! Январское удушье ведь сняла, изволь и сейчас что-то сделать!

Рита шла за ним, стараясь не запутаться в юбках, и сквозь эту суету вдруг с пугающей ясностью разглядела его лицо. И в этот миг внутри неё отозвалось горькое, трезвое разочарование. Она поняла: он притащил её сюда не потому, что вспомнил их бальное пекло, и не потому, что соскучился. Его эгоизм заключался в том, что в эту секунду он видел в ней не женщину, а уникальное, спасительное оружие. Он панически боялся того бессилия, которое наступит после смерти царицы, когда всё, что он строил, в один миг превратится в ничто.

В груди предательски, рвано заколотилось безрассудное, глупое сердце, напоминая о прошлом, но Рита силой воли уняла эту девичью слабость. Шагнув к постели, где в лихорадочном бреду хрипела императрица, она уверенно отодвинула от себя руку Рейнгольда. Не время было выяснять отношения, надо было спасать положение.

Екатерина дышала тяжело, со свистом, из её груди вырывался сухой, лающий кашель, а раздутые от водянки ноги казались налитыми свинцом. Лекари Блументрост и Рибейро лишь беспомощно переглядывались, не зная, что предпринять. Рита быстро подтянула к себе чистый лист бумаги со стола, обмакнула гусиное перо в чернила и принялась торопливо, чётко раздавать указания, набрасывая список трав из Главной аптеки:

1. Корень бузины чёрной (Radix Sambuci) — для отваров от водяных отёков.

2. Трава горицвета (Adonis vernalis) — для поддержания сердца и облегчения дыхания.

3. Лист толокнянки (Folium Uvae ursi) — для выведения лишней жидкости.

4. Корень солодки и алтея (Radix Glycyrrhizae et Althaeae) — от лютого кашля.

5. Семя можжевельника (Fructus Juniperi) — для мочегонного сбора.

Рита промокнула бумагу песком и всучила исписанный лист в руки Лёвенвольде.

— Вот список, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Доставьте эти травы срочно. Каждая минута сейчас на счету. Извольте лететь, граф, если вам дорог ваш уклад.

Рейнгольд выхватил бумагу, его глаза дико сверкнули. Никакой покорности в его фигуре не было, он развернулся как командир, готовый лично поднять на уши весь Петербург ради этой надежды, и стремительно бросился вон из покоев.

Едва тяжёлые двери за Рейнгольдом захлопнулись, Рита круто развернулась к постели государыни. Времени на девичьи вздохи не оставалось. Екатерина хрипела всё глуше, её грудь ходила ходуном под мокрым шёлком сорочки, а лекари Блументрост и Рибейро застыли рядом, словно пара напыщенных индюков.

— Чего стоите как судейские заседатели? — без капли придворного почтения прикрикнула на них Рита, срывая с рук перчатки. — Живо готовьте сухие простыни, надо переложить государыню! И велите лакеям принести горячей воды, да побольше!

Иоганн Блументрост, бывший лейб-медик покойного императора, от такой вопиющей девичьей наглости прямо-таки задохнулся. Его лицо, обрамлённое напудренным немецким париком, мгновенно налилось багровой кровью. Он оскорблённо выпрямился, упрямо скрестив руки на груди.

— Княжна Мария Дмитриевна! Извольте умерить свой домашний задор! — грозно, с тяжёлым немецким акцентом прикрикнул он в ответ. — Вы находитесь в царской опочивальне, а не на конюшне своего особняка! Мы дипломированные доктора Медицинской канцелярии, учившиеся в Лейдене, и не девке Кантемир указывать нам, у какого изножья стоять!

— Ваши лейденские дипломы государыню от удушья не спасают, — хладнокровно, даже не взглянув на него, отрезала Рита. Она уверенно наклонилась над Екатериной, ладонью проверяя жар на её опухшем, синюшном лбу. — У неё чрево свинцом налито, жидкость к самому сердцу подступает, а вы ланцеты свои точите? Кровопусканием её добить чаете? Извольте шевелиться, доктор, пока Сенат по вашу душу конвой не прислал!

Тут в спор яростно вклинился португалец Рибейро. Его тёмные глаза бешено сверкали, а пальцы судорожно сжимали серебряный таз с уксусным раствором. Он шагнул к Рите, нагло преграждая ей путь к подушкам царицы.

— Сие есть безумие и чистокровное чернокнижие! — зашипел он, брызжа слюной от уязвлённого мужского тщеславия. — Граф Лёвенвольде совсем лишился рассудка от страха, раз доверил жизнь императрицы молдавской кликуше! Какие ещё корни бузины?! Какой можжевельник?! В медицинских книгах Галена чёрным по белому написано: при лихорадке чрева надобно отворять жилу на локте и прикладывать лёд! Мы не позволим марать простыни ведовскими зельями!

Маргарита медленно выпрямилась. В её глазах застыла такая холодная уверенность, что Рибейро невольно осёкся, упрямо поджав губы. Она заговорила тихо, но в её тоне звенела настоящая сталь.

— Ежели вы сейчас отворите государыне жилу, её слабое сердце издохнет через пять минут от потери давления. И тогда Меншиков самолично, без всякого суда в Юстиц-коллегии, в кандалы вас закатает и на площади перед дворцом головы укоротит. Забыли, как Пётр Алексеевич с лекарями за смерть царевичей расплачивался? Поверните свои головы и посмотрите на Екатерину Алексеевну. У неё ногти синеют. Извольте сию же секунду прикладывать к её груди сухие горячие компрессы из отрубей, дабы кашель унять, и приготовьте ступку для трав! А ежели хоть один из вас посмеет пикнуть или тронет ланцет до приезда графа, я самолично объявлю Кабинету, что вы сознательно травили государыню ядом. В Сибирь захотели, доктора?

Блументрост и Рибейро переглянулись, и на их бледных лицах выступил крупный, холодный пот. Против её безжалостной логики и знания дворцовых страхов у них не нашлось ни единого ответа. Мужское упрямство сломалось о первобытный страх перед плахой. Блументрост хмуро, брезгливо швырнул ланцет на стол и глухо приказал лакею:

— Тащи сухие простыни... И отруби из кухни немедля. Живо!

Рита удовлетворённо хмыкнула, утирая пот со лба. Первое сопротивление было полностью подавлено, лекари встали к делу, но она уже лихорадочно отсчитывать минуты — Рейнгольд должен был привезти спасительную бузину до того, как дыхание царицы прервётся окончательно.

Пока в ступке глухо и мерно постукивал тяжёлый пестик, Рита на мгновение замерла, глядя на пляшущие языки пламени в камине. Мысли упрямо унесли её в ту, прошлую жизнь из двадцать первого века. Как же сейчас выручало то, что в юности, ещё до журфака, она бредила медициной и целый год прилежно отучилась на биофаке, всерьёз планируя уйти в фитофармакологию. Она тогда часами пропадала в лабораториях, изучая свойства растительных экстрактов, гликозидов и природных диуретиков. Кто бы мог подумать, что эти заумные студенческие конспекты по ботанике и фармакогнозии через столько лет станут её единственным щитом в Галантном веке, позволяя на ходу собирать убойные спасительные дозировки из того, что здешние доктора считали обычным сорняком.