Она уже крошила сухой алтей, добавляя к нему медуницу и совсем немного чабреца, тщательно отсчитывая пропорции почти на глаз. Слишком крепкий отвар сейчас мог вызвать новый приступ кашля, слишком слабый не даст ничего. Одновременно она велела поставить на жаровню широкую медную миску с кипящей водой, чтобы наполнить комнату тёплым влажным паром, способным хоть немного облегчить измученные лёгкие ребёнка.

Только теперь она впервые подняла голову. Иван всё это время не произнёс ни единого слова. Он молча подошёл к двери, медленно опустил тяжёлый железный засов и проверил его рукой. Затем так же спокойно повернул ключ в замке, будто окончательно отрезая эту комнату от всего остального дворца.

Иван никого не впускал. Стоило кому-нибудь снаружи ударить в дверь или потребовать открыть именем князя Александра Григорьевича, как он лишь крепче сжимал эфес шпаги и, не сходя с места, заслонял собой засов. Он не спорил, не оправдывался, не пытался ничего объяснить. Лишь однажды, когда особенно настойчивый голос пригрозил немедленно взломать двери, Иван медленно вытащил клинок из ножен, и холодный звон стали неожиданно заставил галерею притихнуть.

После этого впускали только Акулину. Та то и дело выскальзывала за дверь и почти сразу возвращалась обратно: то с новым котлом кипятка, то с тяжёлыми полотенцами, то с охапкой чистого полотна, то с очередным кувшином холодной воды. Каждый раз Иван сам открывал ей ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь, и тут же вновь запирал засов. На попытки людей из галереи проникнуть вновь доставал из ножен шпагу и смотрел таким взглядом, что перечить ему не отел никто из них.

Рита всего этого почти не замечала. Мир вокруг неё сузился до маленького тела, лежавшего на её собственной постели. Марфа уже почти не реагировала на происходящее. Девочка дышала часто, поверхностно, с тяжёлым сиплым посвистом, а каждая попытка вдохнуть заканчивалась новым мучительным приступом кашля, который будто разрывал её крохотную грудную клетку изнутри. Губы посинели ещё сильнее, тонкие пальчики оставались ледяными, несмотря на лихорадочный жар, охвативший всё тело.

Рита дрожащими руками снова приложила ладонь ко лбу ребёнка и едва не застонала.

«Господи... сатурация бы сейчас... обычный пульсоксиметр... кислородную маску... антибиотик широкого спектра...»

Перед глазами одна за другой вспыхивали картинки совсем другой медицины, оставшейся за три столетия отсюда: яркий свет приёмного покоя, реанимационная каталка, аппараты, капельницы, люди в масках, готовые бороться за жизнь ребёнка десятками способов одновременно.

А потом она вновь открывала глаза и видела низкий потолок дворцовой спальни, восковые свечи, глиняную посуду, травы собственного сбора и маленькую девочку, которая умирала у неё на руках в XVIII веке.

— Акулина, ещё кипяток... живо.

Голос прозвучал удивительно ровно. Только пальцы выдавали её состояние, они дрожали так сильно, что Рите пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем удалось развернуть льняной свёрток с высушенными листьями.

Она быстро растёрла в ступке мать-и-мачеху, цвет липы, корень алтея и щепотку чабреца, добавила совсем немного ивовой коры, раздумывая лишь мгновение, после чего велела залить смесь крутым кипятком. Пока настой набирал силу, она принялась осторожно растирать Марфе грудную клетку тёплым камфорным маслом, в которое ещё раньше добавила несколько капель настоя сосновой живицы и растолчённого можжевельника. Не потому, что верила в чудо. Просто тёплое растирание хотя бы немного облегчало дыхание.

Потом она велела нагреть тяжёлые льняные полотенца, несколько раз быстро сменила согревающие компрессы на груди и спине ребёнка, стараясь не допустить ожога, а затем осторожно приподняла Марфу почти сидя, чтобы той стало легче делать вдох.

— Дыши... девочка моя... ну же... пожалуйста...

Она сама не заметила, что произнесла это вслух. Марфа лишь тихо всхлипнула сквозь забытьё. Рита попыталась напоить её несколькими каплями тёплого настоя. Большая часть жидкости сразу же стекла обратно по подбородку.

— Нет... нет... пожалуйста...

Она снова осторожно коснулась двумя пальцами тонкой шеи ребёнка, считая пульс. Слишком частый. Совсем плохой.

За дверью внезапно снова поднялся страшный шум. Кто-то с такой силой ударил по створкам, что тяжёлый дуб жалобно задрожал.

— Отворяйте!

Следующий удар оказался ещё сильнее.

— Именем князя Александра Григорьевича!

Рита даже головы не подняла, будто этот грохот доносился из другого мира. Она уже вновь меняла компресс, заставляла себя думать, искать, вспоминать всё, что когда-либо знала о тяжёлых воспалениях лёгких, о высокой температуре, о дыхательной недостаточности, судорожно перебирая в памяти любые знания, которые можно было вырвать из двадцать первого века и перенести сюда.

Ничего. Катастрофически мало информации — безнадёжно мало. Словно она никогда ничего и не знала. Словно она была не лучше этих практически безграмотных докторов этого века.

Прошёл, наверное, уже не один час, свечи заметно оплыли, настой успел остыть дважды, полотенца менялись снова и снова.

Но Марфе не становилось легче, она всё так же тяжело хватала ртом воздух, всё так же металась в беспамятстве, а её маленькая грудь продолжала вздыматься с пугающей, неестественной частотой.

Рита медленно опустилась на край постели, её руки наконец бессильно повисли. Она ещё раз коснулась горячего лба ребёнка, и вдруг всё напряжение последних часов разом рухнуло куда-то внутрь.

Глаза защипало.

— Маша...

Тихий голос Ивана прозвучал совсем рядом. Она подняла на него совершенно потерянный взгляд.

— Это я виновата...

Слова сорвались почти шёпотом.

— Если бы я не поехала тогда в лагерь... если бы не оставила её... если бы сразу пришла... если бы настояла... — она судорожно провела ладонью по лицу. — Господи... я же знала... знала, что нельзя терять время...

Первые слёзы всё-таки сорвались с ресниц. Не истерика, не рыдания, а просто слёзы человека, который впервые за долгое время почувствовал собственное бессилие.

За дверью тем временем уже стоял настоящий гвалт. Голоса смешались в один непрерывный грохот, кто-то требовал немедленно открыть, кто-то грозил выломать двери, тяжёлые удары сыпались один за другим, и казалось, ещё немного и старые дубовые створки действительно не выдержат этого натиска. Иван медленно повернул голову на шум, крепче сжал в руке шпагу и, не сказав ни единого слова, вновь встал между дверью и комнатой, словно был готов один удерживать весь этот обезумевший мир, лишь бы дать ей ещё несколько драгоценных минут.

Рита резко вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони, заставляя себя вновь вернуться к работе. Жалость сейчас была непозволительной роскошью. Пока девочка ещё дышала, пока сердце продолжало отчаянно биться под тонкой грудной клеткой, она не имела права сдаваться. Глубоко вдохнув, Рита снова осторожно приподняла Марфу повыше, поправила подушки, чтобы облегчить дыхание, ещё раз сменила тёплый компресс, проверила жар ладонью и, взяв приготовленный настой, смочила им пересохшие губы ребёнка. Несколько капель всё-таки удалось проглотить. Совсем немного. Ничтожно мало. Но на этот раз Марфа уже не закашлялась так мучительно, как прежде.

Рита замерла, она даже перестала дышать, боясь спугнуть это едва заметное изменение. Грудная клетка девочки вновь медленно поднялась, ещё раз, и вдруг вдох получился чуть глубже предыдущих. Совсем немного, но глубже.

Рита поспешно наклонилась почти к самому лицу ребёнка, напряжённо всматриваясь в каждую чёрточку. Ей показалось... нет, не показалось. Мелкие судорожные складочки возле губ понемногу разглаживались, мучительно сведённые бровки больше не были так болезненно нахмурены, а дыхание, ещё несколько минут назад напоминавшее отчаянную борьбу за каждый глоток воздуха, становилось хоть немного ровнее.