У неё самой начинали дрожать руки.

«Нет... нет... только не это...»

Мысли лихорадочно метались одна за другой, сталкивались, путались, исчезали раньше, чем успевали оформиться. В современной клинике уже давно поставили бы кислород, немедленно отправили бы ребёнка на рентген, взяли кровь, начали внутривенные антибиотики, посадили бы рядом реаниматолога... Господи, да здесь даже температуру толком измерить нечем. Только руки. Только глаза. Только собственный опыт. Только эти проклятые травы, которые она собирала почти на ощупь, вспоминая университетские лекции по фитофармакологии и старые деревенские рецепты.

«Я опоздала... — от этой мысли внутри всё болезненно сжалось. — Нет. Ещё нет. Пока дышит — ещё нет.»

Она резко подняла голову. В комнате было душно. Жар от натопленной печи стоял почти невыносимый, тяжёлые занавеси наглухо закрывали окна, воздух казался неподвижным, пропитанным запахом болезни, свечного воска и кислых припарок. На столике громоздились какие-то пузырьки, чашки, тряпицы, но ничего из того, что сейчас было нужно ей, здесь не было. Совсем ничего.

Решение пришло мгновенно — даже не как мысль, удар. Рита одним движением наклонилась, осторожно подсунула руки под горячее, почти невесомое детское тело и прижала Марфу к груди.

Девочка едва слышно застонала.

— Что вы делаете?

Испуганный крик няньки ударил где-то совсем рядом, но Рита уже не слышала, она стремительно поднялась на ноги.

— Княжна! Нельзя! Куда?

Вторая женщина бросилась наперерез, пытаясь ухватиться за край её платья, но Рита так резко развернулась, что тяжёлые юбки хлестнули старуху по рукам. Та пошатнулась, вскрикнула и отступила сама.

Рита уже бежала, она крепко прижимала Марфу к себе, стараясь не тревожить каждый тяжёлый вдох ребёнка. Девочка была удивительно лёгкой. Слишком лёгкой для своих пяти лет. Это ощущение почему-то напугало её сильнее всего.

«В мои комнаты... Быстрее... Там травы... Там настои... Там чистое бельё... Там никто не станет мешать...»

За спиной поднялся настоящий переполох. Нняньки кричали так громко, что их голоса эхом разлетались по всей галерее.

— Держите её!

— Княжну остановите!

— Ребёнка уносют!

Рита не обернулась ни разу. Она почти бежала по длинному переходу, чувствуя, как от каждого шага невольно подпрыгивает на руках горячее детское тело. У самых дверей двое гвардейцев, услышав отчаянный визг женщин, растерянно переглянулись и почти одновременно шагнули вперёд, преграждая ей дорогу.

Рита даже не успела остановиться. Между ней и солдатами вдруг стремительно выросла высокая фигура Ивана — он оказался впереди так быстро, что она заметила его лишь в последнее мгновение. Сталь с сухим звоном выскользнула из ножен, шпага коротко сверкнула в свете окон, перечеркнув узкий проход. Иван не произнёс ни единого слова, только сделал ещё полшага вперёд, заслоняя Риту собой.

Гвардейцы невольно остановились, так как никто не ожидал, что молодой князь Долгоруков обнажит оружие против собственных людей. Да и сам Иван, кажется, ещё несколько мгновений назад не ожидал этого от самого себя. Он и теперь стоял неподвижно, крепко сжимая эфес шпаги, словно лишь после этого внезапного движения до конца осознал, что именно только что сделал.

Иван догнал её уже на середине галереи. Он почти без усилия мог бы забрать ребёнка, ведь Марфа весила совсем немного, а Рита неслась так стремительно, что дыхание уже начинало срываться, и всё же лишь однажды протянул к девочке руки.

— Мария Дмитриевна... дайте её мне.

Рита даже головы не повернула, она только крепче прижала к себе горячее детское тельце, будто кто-то собирался отнять его силой, и почти бегом свернула в широкий переход фрейлинского крыла.

— Нет, — ответ прозвучал резко, почти сердито. — Я сама.

Иван больше не настаивал, лишь ускорил шаг, стараясь не отставать ни на локоть, и теперь уже молча расчищал ей дорогу, так что попадавшиеся навстречу лакеи и служанки едва успевали шарахаться к стенам, испуганно провожая взглядами княжну, несущую на руках чужого ребёнка.

Рита почти не чувствовала, как начинает сбиваться дыхание. Не замечала ни тяжести маленького тела, ни того, что руки уже понемногу немеют от напряжения. В голове грохотало совсем другое.

«Господи... кислород... ей нужен кислород... хотя бы ингаляции... антибиотики... хоть цефтриаксон... да что угодно...»

Она почти физически ощущала собственное бессилие.

Двадцать первый век, реанимация, детская пульмонология, аппараты ИВЛ, сатурация, лаборатория — всё это осталось где-то в другой жизни, недостижимой настолько, будто никогда и не существовало. Здесь же были только её руки, несколько десятков высушенных растений, собственная память и отчаянное упрямство человека, который просто не имеет права позволить ребёнку умереть.

«Нет... Пока она дышит — я буду бороться».

Она буквально влетела в свои покои, с такой силой распахнув дверь, что створка глухо ударилась о стену.

— Акулина! — крикнула Рита, и голос её прозвучал так резко, что молодая служанка, раскладывавшая на столе бельё, вздрогнула всем телом и испуганно обернулась.

— Живо! Весь лекарский сундук сюда! Все мои травы, настои, ступку, нож, чистые холсты! Немедленно ставь кипятить воду! И пошли человека на кухню, пусть несут ещё кипяток без остановки! Быстро!

Акулина никогда ещё не слышала такого голоса. Ни единого лишнего слова, ни единой лишней эмоции, только приказ. Она сорвалась с места прежде, чем Рита договорила.

Следом в комнату уже вбегали перепуганные дворовые девушки, кто-то застыл на пороге, ничего не понимая, кто-то пытался расспрашивать, но Рита никого уже не слышала. Она одним движением отбросила тяжёлое покрывало со своей постели, осторожно уложила Марфу на пуховики, быстро расстегнула рубашку ребёнка и снова начала осмотр.

Лихорадка за эти часы только усилилась, и дыхание стало ещё чаще. Под тонкой грудной клеткой отчётливо втягивались межрёберные промежутки, крылья маленького носа раздувались при каждом вдохе, а губы уже начинали понемногу синеть.

Рита почувствовала, как внутри всё холодеет. Она не была врачом, но немного знала из своего обрывочного обучения в юности.

«Пневмония... тяжёлая... возможно уже двусторонняя...»

Она крепко зажмурилась всего на одно короткое мгновение. Паниковать было нельзя. Она слишком хорошо знала цену каждой потерянной минуте.

— Акулина! — уже не повышая голоса, но так, что в комнате мгновенно наступила тишина. — Растопи ещё сильнее печь, но открой верхнюю створку окна. Здесь нужен свежий воздух. Всё постельное бельё заменить. Немедленно.

Она уже открывала свой лекарский сундук, пальцы двигались сами и не обращала внимания на творящееся вокруг неё. Все должны были слушаться её, выполнять её слова беспрекословно.

Высушенные листья мать-и-мачехи, медуница, корень алтея, исландский мох, чабрец, липовый цвет. Она быстро перебирала полотняные мешочки, откладывая одни и сразу убирая другие обратно.

«Сначала облегчить дыхание... потом заставить отходить мокроту... жар... обязательно жар...»

— Большую ступку! — коротко бросила она. — И чистый мёд. Если остался прошлогодний, то несите именно его.