Парень продолжал дрожать, и я рискнула взглянуть ему в лицо. Губы были по-прежнему сжаты, глаза закрыты, а гладкие щеки – влажные.

— Ну, чего ты...

Я коснулась его щеки, стирая крошечную прозрачную каплю.

Зелёные глаза обожгли меня такой всепоглощающей ненавистью, что я поёжилась.

— Думаешь, мне приятно? – небольшая ложь в данном случае не повредит. Наверное. – Мне в разы противнее, чем тебе, к тому же я... Замужем, да. Но похоже это единственный способ восстановить твой резерв. Уж извини.

— «Извини»?! – просипел Рок. – Лучше бы я остался там, в подземельях у проклятого гойшона, чем вот так… тут… какая мерзость. С какой-то шалавой из низших… Шойса. Все вы такие, мне говорили, а я не верил. Только бы на кого залезть… у вас там ветер не свищет? Что бы сказала твоя мать? Хотя наверняка она точно такая же шойса. Хорошо, что у тебя нет детей. Чему они научатся с такой матерью?

И хотя ничего нового он не сказал и даже отчасти был прав, у меня было ощущение, что мне отвесили отрезвляющую пощёчину. Предварительно вымазав ладонь в грязи.

— Думаю, в подземелья к гойшону, где тебе лучше, ты ещё вернёшься, – сухо сказала я. – Непременно. К тому самому… или к кому-нибудь похуже.

Глава 8. Давний кошмар

Такими мощными темпами нам хватит семи дней… если пленник не придумает, как разделаться с ненавистной грязной шойсой. Или не обратится в дерево на год-другой.

— А вот и ужин! – пропела я, опуская на покрывало плотно закрытую крышкой миску.

— Не голоден, – Рок прикрыл глаза. Весь день он демонстративно меня игнорировал, еды или воды не просил, и это были первые его слова, которые он произнёс после долгого звенящего молчания.

— К чему играть в голодовку, когда я принесла тебе такую вкусняшку! – я жизнерадостно улыбнулась. – Ты только глянь.

Парень бросил на миску короткий случайный взгляд, должно быть, мои интонации его несколько дезориентировали. Этого оказалось достаточно – я откинула крышку, и всё, что находилось под ней, всё, что удалось отыскать в подполе и собрать на подоконнике – несколько полудохлых мух, четыре паука, матёрый рыжий слизень, горстка мошек – ринулось на свободу.

Ладно, вру, слизень не ринулся. Лежал себе, лениво шевелил усиками.

Дрок заорал почище подстреленного зайца, задёргался, пытаясь стряхнуть паука, упавшего ему на грудь, но ему не удалось. Зато удалось мне. Избавив парня от ползучей мелюзги, которой я, на зависть приятельницам из «Вернской школы для малообеспеченных девушек» совсем не боялась, я изобразила на лице самое искреннее сочувствующее недоумение:

— Что не так?! Сам же говорил, твоя любимая еда!

— Зачем... издеваешься? – прохрипел Рок. Я перестала улыбаться.

— Ты, лесной житель, боишься каких-то букашек? Или обезумел от счастья? Хочешь добавки?

— Нет! – Рок зажмурился. Кажется, осознавал, что проявил слабость и выдал её мне.

— Прекрати меня оскорблять. В эту игру, знаешь ли, можно играть вдвоём, и она неприятная. Изголодался ты по женщине, дружок, от этого такой нервный. Тебе понравилось, но тяжелее всего признаться в этом себе самому.

— Ненавижу! – сказал, как выплюнул, дрок. – Только попробуй ещё раз…

— Попробую всенепременно, – кивнула я. – Завтра же. Кстати, я планирую разнообразить наше, так сказать, лечение. Думаю, одних рук и рта маловато, разве что для разогрева. Муж приезжает редко, мне скучно, а ты молодой и забавный. Не в моём вкусе, но это же ненадолго.

И я вышла из комнаты в маленькую тесную кухоньку. Прижалась носом к оконному стеклу, моментально почувствовав раскаяние, жгучий стыд. Во что ты превращаешься, Фелл? Зачем? Почему ему удалось меня задеть? Меня давно уже никто не задевал.

Потому что сказал про детей? Наверное. Дети для меня – самый больной вопрос. Дети и мать. Мать… Но я же столько лет училась не думать об этом. И обиженный мальчишка-девственник, ничего не знающий о настоящей жизни, тем более не может и не должен задевать мои слабые места. Давить на старые раны.

Они давно уже зажили.

Давний кошмар вторгся в мои серые скучные сны ослепительной вспышкой шаровой молнии. Последние годы я старательно отгоняла от себя неприятные воспоминания. Заставила себя учиться, получить диплом, выйти замуж, работать и жить «нормальной», правильной жизнью, в которой не было места ничему мрачному, жуткому и трагичному. На своё прошлое надо смотреть всего лишь как на историю – и не больше. Историю, которая произошла с кем-то другим, ведь той несчастной девочки уже нет. У нас с ней общее имя, но и только. Фелл Дош, в замужестве Шогль, и Фелл Дош, дочь любовницы вицера Лароша Лордера – это две разные женщины.

…ночной кошмар обмануть не удалось. Он знал правду. Только он всю её и знал.

Мне было четырнадцать, когда мать познакомилась с Ларошем Лордером. Почти сразу же она переехала к нему в замок: высокородный вицер к тому времени вдовствовал уже несколько лет, и всё же номинально мать числилась одной из горничных, а не постельной грелкой. Вицер был любезен. Он даже позволил ей взять меня с собой, но не за просто так, разумеется: пока мать оплачивала моё будущее в его спальне, я работала наравне с другими горничными, обеспечивая наше настоящее.

Отчасти Рок был прав: у матери всегда были любовники, сколько я себя помню. И все же на мой взгляд дело было не в излишней порочности её натуры, а в чрезмерной, не к добру дарованной ей небом привлекательности. Несмотря на то, что на момент знакомства с Лордером мать уже несколько лет как справила тридцатилетие и похвастать свежестью юной розы никак не могла, она не оставляла равнодушным ни одного мужчину, оказавшегося в роковой близости от ее стройного, но крепкого и сочного тела. Сколько раз мужчины знакомились с ней на улице, в торговых рядах или даже в очереди к целителю. Сколько раз ломились к нам по ночам, взывая к её милости, дрались за ее благосклонность до выбитых зубов и разбитых в кровавых фарш носов...

Одним словом, поначалу я восприняла переселение в замок знатного господина как невероятную удачу. Физической работы я не боялась, условия жизни в замке были куда лучше тех, к каким я привыкла, а самое главное, мне казалось, что мать, которую я любила, несмотря ни на что, будет в безопасности – хозяйскую девку не посмеют тронуть ни высокомерный мажордом, ни седоусый конюх с пудовыми кулаками, ни повар с масляным блеском маленьких чёрных глаз.

— Это ради тебя, Фелл. Чтобы ты смогла выучиться и стать порядочной женщиной, выйти замуж, как положено, и смело и открыто смотрела в глаза своим детям, – мать-то посматривала на меня, как всегда, искоса. Впрочем, возможно, ей было неприятно видеть мои радужки, единственное, что мне от нее досталось из внешности. Глаза у матери были золотые, с чуть сужеными зрачками, как у готовящейся к нападению пумы. Увы – за тот отрезок жизни, что я была с ней рядом, она так ни разу ни на кого и не напала.

... к чему это я?

Первый раз я столкнулась с господином Лордером два года спустя. Столкнулась в самом прямом смысле: я собирала разбросанные по полу блестящие фантики, оставленные его гостями – у хозяина часто бывали гости, и поддержанием чистоты они никогда себя не утруждали, вплоть до того, что нередко сплевывали жеваный табак прямо на бесценные траницианские ковры. В тот раз всё невинно обошлось фантиками, и я тихонько напевала себе под нос одну из песенок, услышанных в таверне "Драконий рык", где мы с матерью некогда жили. Разумеется, в обмен за это мать спала с хозяином таверны.

Я напевала, нагнувшись, и не услышала, как открылась дверь и высокий худощавый, как жердь, светловолосый мужчина встал прямо за мной, наблюдая за неспешной уборкой одной из множества гостиных.

Я отступила назад и врезалась в него. Подскочила, обернулась, прижала ладони к груди. Даже если бы я ни разу не видела вицера Лароша Лордера до этого, мне сразу стало бы ясно, кто он: так смотреть, оценивающе и холодно, мог бы только Хозяин.