«Полк падших женщин»! Воистину, с кем поведёшься, так и будешь разговаривать.

Рок помолчал.

— Почему у тебя не получается просто… – он не договорил, но я поняла.

— Не знаю. Ты можешь не верить, но до тебя со всеми моими пациентами дело ограничивалось простым наложением руки. Возможно, дело в расположении. Возможно, в вашей расе. Или… ты просто закрываешься от меня. Так бывает. Если пациент искренне и со всей убеждённостью внутренне отрицает лечение, лекарь может оказаться бессилен.

— То есть, если я откроюсь, ты можешь сделать всё, что нужно, просто положив руку и не…

— Надо попробовать, – я пожала плечами. – Хочется надеяться, возбуждать тебя при этом всё-таки не обязательно. Я училась пять лет, чтобы стать целителем, а не ночной раскладушкой. Что бы ты обо мне ни думал.

И не удержалась напоследок от колкости:

— Но знаешь, если всё же без возбуждения не получится… я не расстроюсь. Смотреть, как ты борешься с желанием и безуспешно проигрываешь ему – отдельное удовольствие.

Пора было возвращаться и досыпать то, что осталось от этой ночи. Стараясь не глядеть на мигом ощерившегося Рока, я поднялась и подошла к окну. Распахнула занавески и окно, в надежде впустить свежий ночной воздух.

…и обнаружила за своим окном металлическую решётку, которой совершенно точно не было там ещё позавчера.

Недоверчиво уставилась на неё, поморгала, в надежде, что видение рассеется, но увы – пришлось вытянуть руку и вцепиться в чуть влажную металлическую перекладину.

Рухов Флетвик… он нас тут замуровать решил, что ли?! И когда только успел… Да ещё без единого звука. Наверное, опять какие-то дорогущие артефакты, сфера безмолвия или что-нибудь в таком духе.

Сейчас, кстати, никаким безмолвием и не пахло.

Я услышала невнятные приглушённые голоса, среди которых различила "не блажи, бабка!" и "нет её, тебе говорят, ну, уехала, надолго!" и мигом сделала стойку, как охотничий пёс. Накинула на ночную рубашку шаль плотной вязки, укрывшую меня, как плащ, с головы до ног, и распахнула дверь.

Стоявшие за ней люди явно не ожидали меня увидеть. Мужчины с военной выправкой, целых четверо, хотя до этого я была уверена, что нас с дроком сторожат всего двое. А ещё – нелепо закутанная, почти как я, сгорбленная женщина. Незнакомая.

Охране явно не понравилось, что дверь открыта. Боялись, что Рок умудрится выскочить и пронестись мимо них, пока мы болтаем?

— Идите спать, цера! – тщетно пытаясь соблюсти баланс между вежливостью и командным тоном военного, сказал один из четверых. – Всё в порядке. Простите, что, ну, разбудили…

Я не смотрела на него. Разглядывала женщину, краем глаза отметив и некую странность вокруг. Что не так?

Деревья. Ещё позавчера вокруг моего домика росло несколько чахлых топольков, сейчас же вместо них оказалась раскуроченная пустая земля.

Единственное, что можно было сказать наверняка – ночная посетительница уже немолода.

И на руках у неё… ребёнок?

Глава 10. Возьми меня за руку

...Я сделала шаг вперёд, и плечистые фигуры тут же преградили мне путь.

— Вернитесь в дом, – одновременно доброжелательно и угрожающе произнёс Главный. – Давайте не будем…

— Чего вы хотели, цера? – я остановилась, но одновременно повысила голос.

О том, что Флетвик заключит меня в самую настоящую тюрьму, речи не было. Я ненавижу решётки.

И особенно – тех, кто их ставит.

— Цера целительница! – голос у женщины, по обе стороны от которой высились безмолвными колоннами стражи, был пронзительным от отчаяния. – Прошу вас, помогите! В лечебнице нас примут только утром, мне дали адрес ваш… я заплачу, цера!

Что ж, всё понятно. Конечно, любой целитель первым делом пытается скрыть свой домашний адрес от соседей и прочих страждущих, но шила в мешке не утаишь. Кто-нибудь да проведает.

И просители потекут полноводной рекой.

Чаще всего я наотрез отказывалась от сеансов соседского дружелюбия – позволь один раз исцелить ободранный локоть мальчишки, и сама не заметишь, как тебя уже уговорили по дружбе унять желудочные колики младенцу, прочитать лекцию о сердечных хворях матери семейства и полюбоваться выдающимся, как глобус, геморроем деда… Но не сейчас, когда какие-то шавки Флеквика безапелляционно велят мне это сделать.

И ребёнок… Надо понять, что с ним. Ушибленная в игре коленка или…

— Проходите, – сказала я.

— Цера, вы не понима… – начал было один из охранников, я не стала вглядываться, кто именно.

— Полковник Шогль мне не начальник и не хозяин, и ордера на мой арест у него нет, – холодно отозвалась я. – У нас небольшое семейное соглашение о моей подработке, только и всего. Расступитесь, церы, и не стоит поднимать шум. Не вынуждайте меня думать, будто мне нужно сопротивляться, звать на помощь или пренебрегать своими обязанностями. Я осмотрю больного ребёнка, только и всего.

— У вас уже есть пациент. Очень важный пациент!

— Его жизнь вне опасности и моего круглосуточного присмотра и внимания не требует.

— Но…

— Мне заорать и привлечь внимание жителей окрестных домов? Мы напрасно тратим время. Вы же сами говорили, любой каприз… Это мой каприз.

Стражники затоптались на месте, переглядываясь и скрипя мозгами.

— Пусть цера берёт ребёнка, а бабка подождёт снаружи, – непримиримо заявил Главный. Я глубоко вздохнула.

— Простите их за грубость, им перед службой извилины выпрямляют, чтобы легче работалось. Что у вас тут? Рассказывайте, коротко и ясно.

Оказалось, что мальчик – ему было лет шесть на вид, худенький, но длинноногий, уже не совсем малыш и всё же ещё с натяжкой могущий быть названным «малышом» – дней десять назад стал тихонько, но утомительно подкашливать, перестал носиться и скакать, а всё чаще жаловался на усталость, боль в груди, жар в голове и желание спать.

Несколько дней спустя жар усилился, ещё через пару дней давешний непоседа отказался от еды и лежал почти неподвижно, тяжело дышал и сухо, надсадно кашлял…

Мне показалось, или доблестные стражи с трудом подавили желание отступить подальше? А я вот наоборот, придвинулась, потрогала влажный от пота, горячий лоб мальчика, положила ладонь на грудь в бледной красноватой сыпи, попыталась почувствовать, услышать хоть что-то…

И то, что я смогла почувствовать, мне не понравилось.

— Нужно в лечебницу. Срочно.

— Ночная, говорят, на другом конце города, – пожилая женщина смотрела на меня из-под своей шали выцветшими старческими глазами, но одновременно в них теплилось куда больше жизни, чем в мёртвых глазах Лордера. – Не дойду, я цера, с дитём-то на руках. Нога у меня совсем плоха, да и темень кругом.

Не дойдёт…

Вызвать экипаж? Как, среди ночи? Потребовать от стражей, чтобы нашли экипаж?

Меня они не выпустят и место службы не покинут…

— Далёко живёте? – я закусила губу. Спрашивать, где родители мальчика и почему мальчишку не отвели в лечебницу днём, сейчас не имело смысла.

— Оставляйте ребёнка до утра, – похоже, другого варианта не было. – Идите домой. В качестве платы за работу… принесёте мне рубашку, мужскую. И штаны. На худощавого парня, выше меня на голову.

— Но… – растерянно забормотала женщина, против всякой логики прижимая к себе мальчика крепче. Невнятное мычание охранников я даже не стала слушать.

— До момента открытия ближайшей лечебницы ребёнок может и не дожить. Я его забираю.

— Но…

— Решайте. У него лёгочная хворь, а организм слабый. Если дело дойдёт до отёка…

Женщина обмякла, вряд ли она вообще слышала мои слова про рубашку и штаны – да я и сказала-то их ей просто так. Устав от окружающего бездействия, я буквально вырвала мальчика из рук бабушки – или кем она там ему приходилась.

— Придёте утром, – жалость, как и грубость для родных тяжёлого больного недопустимы, лучше всего – скупая строгость. Чёткие лаконичные указания, что делать, перенос ответственности на себя.