В первый момент я чуть не фыркнула от пафосности заковыристой формулировки. А затем чуть прихватила зубами его кожу.

— Расскажи о своих родителях.

— Я не знаю, как рассказывать. И о чём.

— Вот меня растила мама, отца я не знаю, никогда об этом не спрашивала, потому что мужчин у мамы всегда было много, они менялись так быстро, что я не успевала к ним привыкнуть. Я понимаю, что ты осуждаешь её, многие бы осудили, но… Она не рассказывала мне, каким было её детство, и я никогда не видела других своих родственников. Мама любила меня и хотела для меня лучшего будущего. Другого будущего, понимаешь? Несмотря ни на что, она… она была хорошей матерью. Для меня – самой лучшей. Может быть, если бы не я… она родила меня совсем юной.

— Моя тоже была самой лучшей, – Рок открыл глаза и смотрел в потолок. – У нас с тобой больше общего, чем кажется на первый взгляд.

— Наверное, она тревожится о тебе?

— Нет. Её больше нет среди живых.

Я осеклась.

— Прости.

— Почему ты просишь прощения? Не ты лишила её жизни.

— А её лишили жизни? Я-то думала у вас…

— У нас мирный край, – Рок упорно разглядывал потолок, давно нуждавшийся в побелке. – Мирный и благодатный. Лишением жизни наказывают лишь самых злостных преступников…

— Как того, кто вырубил лес?

— Да, именно.

— А твоя мама… что она сделала?

Рок оторвался наконец-то от потолка.

— Ничего. Её не лишали жизни вадроки. И сама она тоже… Кое-кто думает так, но я… Ей было очень грустно. Однажды она вошла в гайши и осталась там. Гайши очень глубок. Никто не знает, что там на дне. Кто там, на дне. Но оттуда не возвращаются, вадроки не умеют дышать под водой. У нас действительно очень много общего, шрайна.

Я вздрогнула.

— Но…

— Мудрость гайши превосходит мудрость смертных, – произнёс Рок, и в голосе его прозвучала тоска. – Значит, ей лучше было уйти.

— Почему ей было грустно? Твоей эшшло? – Я чуть приподнялась, пытаясь заглянуть Року в лицо.

Он помолчал.

— Её дерево потеряло возможность цвести.

— Как твоё?

— У меня это временно. У эшшло это было необратимо. Оно было… искалечено. Многократно разрублено. Обожжено.

— Расскажи? – не то предложила, не то попросила я.

— Зачем?

— У нас считается, что говорящему становится легче. Конечно, слова не меняют прошлое, но боль можно разделить.

— Ты разделила свою боль со мной. Тебе стало легче?

— Да, – я с удивлением поняла, что это так и есть. – Мне действительно стало немного легче, Рок. Прошлое осталось таким же, как было, но оно… оно отделилось от меня. Раньше мы были слиты, а теперь… теперь я могу отойти от него.

Рок вздохнул. Я покосилась на его пальцы – ветви быстро прорастали кверху. Возможно, это происходило непроизвольно, потому что он нервничал.

— Один… один грязный гойшон очень её обидел. Много лет она простояла в древесной форме. Я… я так ждал, что она очнётся. Так хотел познакомиться с ней. А она очнулась лишь для того, чтобы уйти навсегда. И в тот момент меня не оказалось рядом.

Ничего особенного не было в его словах, простых и грустных. Даже запредельная способность дроков деревенеть надолго – в конце концов, я легко могла представить, что паренёк-человек много лет ждал, как его мать очнётся от летаргического сна, что – надо признать – в действительности происходит крайне редко и не зависит от силы и мастерства целителя.

Но отчего-то меня, как иглой, снова прошило насквозь неявной тревогой – не просто тревогой, дурным предчувствием.

Мне хотелось прогнать его прочь. Не расспрашивать дальше Рока, вообще ни о чём не думать. Уснуть, распластавшись на его груди, проснуться посреди ночи и снова заняться любовью, так, чтобы дрожали колени и немели запястья, и губы жгло от выматывающих поцелуев, пробовать его на вкус везде.

Всё равно я ничего не изменю, верно? Мне не должно быть никакого дела до…

— Гойшон? – повторила я. – Обидеть женщину из дроков?

— Странно звучит, верно? – отозвался Рок. – Но… так оно и было.

Картинка неумолимо складывалась у меня в голове, мне хотелось потрясти ею, чтобы… чтобы она снова превратилась в невнятную груду разобщённых кусочков! Но…

— Как они вообще могли пересечься?

— Мать была в составе торговой делегации. В те годы – ещё до моего рождения – люди и вадроки общались чаще, чем теперь. Это не было похоже на рынок, скорее – на светский раут. Вадроки принесли с собой лекарственные зелья, люди – изделия из металла и фарфора. Среди людей был один… знатный. Очень любезный. Очень…

Чтобы не сходить с ума, я постаралась сконцентрироваться на физических ощущениях. Запах травы. Чёрные руны, проступающие на коже Рока. Пульсация крови. Шелковистые волосы дрока, которые я неосознанно поглаживала и перебирала.

…у Лордера тоже были светлые серебристые волосы.

— Он предложил вадрокам выгодный обмен: огромное количество дефицитных и ценных товаров взамен на некоторые сведения о травах и методах исцеления вадроков, которые моя мать должна была поведать его целителю. Никто и ничто не предвещало беды – вадроки не ожидали плохого от предельно вежливого благородного мужчины с прекрасными манерами…

Я слушала, и колючий холодок проникал под кожу. Кое-какие детали оставались для меня непонятными, но общая картина была очевидна и без скупых фраз, которые Рок бросал, точно крестьянин – последнюю горсть семян в неурожайный засушливый год на высохшую до состояния камня землю. Заполучив в свой замок юную представительницу расы дроков, вицер моментально сбросил маску доброжелательного и любознательного учёного и показал истинное лицо. Впрочем, по сути, он и был любознательным учёным, просто его исследования слишком уж походили на пытки… Рок не узнал толком ни то, что он с ней сделал, ни то, как ей удалось вернуться к своим живой. Относительно живой – насколько я поняла, человеческий облик его мать потом приняла лишь однажды: чтобы добраться до гайши и упокоиться там уже навсегда. Судя по всему, несмотря на повреждённое тело и выпотрошенный резерв девчонка всё же сумела призвать силу растений, вероятно, клятый вицер уже тогда любил примулы и их омерзительный пряный запах…

Я не хотела признавать того, что уже было совершенно очевидным.

Сухое дерево с искривлённым стволом без листьев – такой видел Рок свою несчастную эшшло, ещё одну жертву остававшегося безнаказанным на протяжении многих лет монстра. Каким образом умудрилась она родить сына, мой собеседник объяснять не стал, а я не настаивала.

«Ты же говорил, что она хорошая, а сам совершенно её не знал!» – хотелось мне выпалить, но я сумела промолчать.

В конце концов любовь к кому бы то ни было мы несём внутри себя. И настоящей любви не может помешать даже отсутствие её объекта: пропавшего, умершего, одеревеневшего, вовсе никогда не существовавшего.

— Ты же говорил… У дроков и людей не может быть детей! – не выдержала я.

— Я соврал. Мне была неприятна эта тема.

— Твоя мать упокоилась в гайши, и ты… ты смог узнать, кем был тот знатный любезный человек, – пробормотала я. Холодок внутри разрастался неумолимо, цепкими холодными пальцами обхватил сердце. – И отправился к нему.

Рок не ответил.

Виноградная лоза, притихшая было где-то под нашей кроватью, щедро питаемая восстановленным магическим резервуаром, поползла по телу Рока к наручникам на его руках и ногах. Протиснулась между ними, запястьями и щиколотками. Миг – и зачарованные цепи лопнули, легко, словно были сделаны из пряжи. Рок опустил руки, медленно, спокойно – и взглянул на меня. Под моим ответным тяжелым взглядом молча встал с кровати, натянул лежавшие на стуле брюки и рубашку.

— Лордер не похищал тебя, – пробормотала я. – Конечно, нет. Ты… ты сам хотел к нему попасть. Ну, конечно. Ты всё спланировал заранее. Знал, что он не устоит перед соблазном заполучить и использовать ещё одного дрока. Чего ты хотел? Отомстить? Или… найти отца?

Я ведь сразу отметила их внешнее сходство.