— Хм, снова он дело замнёт, — послышался тихий и усталый голос Митьки.

— О чём это ты, Митя? — поинтересовалась у него Саша.

Митька бросил беглый взгляд на Станислава Францевича, одёргивающего полы и без того идеально сидевшего на нём мундира, затем подался чуть ближе к Саше и торопливо зашептал:

— Такое дело, ваше благородие… подобный случай произошёл на прошлой неделе. Станислав Францевич тоже обещал сообщить о случившемся губернатору, но воз и ныне там.

Митька беспомощно развёл руками.

— Ты хочешь сказать, что Станислав Францевич намеренно замалчивает о проблемах?

— Думаю, он не считает подобное проблемой, — хмыкнул Митя, пряча руки в карманы. — Оно и понятно… ему ведь невдомёк, что чувствуют оборотни, угодившие в беду. Ему до нас попросту нет дела. Ну, где он, а где мы?

После появления магии в империи, оборотням, как и ведьмам, пришлось выйти из-под полья. Оборотней за их скорость и выносливость начали массово принимать в курьеры, ведьмы же были официально включены в систему здравоохранения. Они стали акушерками, фельдшерами, без их заключения не обходилось ни одно расследование, особенно то, в котором могла быть замешана магия. Разумеется, преподносилось всё это под видом заботы, но Саша, впрочем, как и любой здравомыслящий человек, понимала, что таким образом государство устанавливало контроль над ведьмами и оборотнями.

Чиновники их побаивались.

Да и существовавшее социальное неравенство, о котором говорил Митя, тоже имело место. С тех пор, как случились новые реформы, прошло немало времени, но что на ведьм, что на оборотней до сих пор поглядывали косо, будто они были людьми второго сорта. Кто-то их откровенно опасался, кто-то недолюбливал, а кто-то просто за людей не считал. Саше и самой не раз доводилось бывать в их шкуре. Как только в Петербурге прознали о её бедственном положении, большинство друзей и знакомых в одночасье отвернулось от неё. Кому как не ей было понять чувства Мити?

— А Иван Борисович не больно-то вникает в здешние дела, перекладывая всё на плечи Станислава Францевича, — продолжил между тем жаловаться Митька. — Стало быть, замкнутый круг, ваше благородие.

Саша недовольно поджала губы. Что они здесь устроили? Чиновники бездействуют? Умалчивают о проблемах? А отчёты в Петербург, пади, насквозь лживые направляют? Приукрашивают реальное положение дел в губернии? Думают, раз императрица их не видит, то можно творить беззаконие?

— Не волнуйся, Митя, разберёмся, — пообещала ему Саша, провожая Станислава Францевича, поднимавшегося по лестнице на второй этаж, хмурым взглядом.

— Буду признателен, ваше благородие, — просиял Митька. — Кстати, вы знаете, кто заключение о смерти Завьялова делал?

— Челядин сказал, что местный врач.

Неужто солгал?

— Аграфена Кузьминична, или по простому баба Груня, — подсказал Митька. — Она ведьма, и состоит фельдшером при земской больнице.

— Адрес её дашь? — спросила Саша, решив, что не помешает к ней наведаться, да разузнать что к чему. От здешних «помощничков» толку всё равно не было.

Митя без промедления сообщал Саше, где ей искать Аграфену Кузьминичну, не забыв предупредить при этом:

— Только вы это… осторожнее с ней. Баба Груня строгая, но справедливая. И язык у неё острый. Может и обидеть ненароком.

Поблагодарив сердобольного оборотня, Саша вышла на улицу, где продолжал моросить дождь, и заторопилась к поджидавшей её бричке.

Позже выяснилось, что дом Аграфены Кузьминичны стоял на окраине города, неподалёку от леса. Пред взором Саши предстало небольшое деревянное строение из толстых брёвен, с резными наличниками и ухоженным палисадником. Над покатой крышей вился белёсый дымок, тянувшийся к тяжёлому посеревшему небу.

Саша подошла к крыльцу и уже собралась постучать, когда двери дома распахнулась и на крыльцо вышел… Тихон Ильич.

Саша так и застыла с протянутой рукой, уставившись на управляющего. А ему что здесь понадобилось с самого утра?

Тихон Ильич тоже замер, завидев Сашу, лицо его на миг исказила гримаса неудовольствия.

«Вы⁈ Снова⁈ Вот так… встреча», — будто говорил весь его вид.

«Будто я вам рада, Господин Кислые щи!» — фыркнула про себя Саша, вспоминая, как не далее чем вчера этот напыщенный сморчок в белоснежных перчатках бесцеремонно подталкивал её к выходу.

Пока Саша его мысленно четвертовала, Тихон Ильич обернулся и сказал куда-то в дверной проём:

— Я позже заеду и заберу, о чём мы сговаривались. Только не забудьте! Вам, Аграфена Кузьминична, прекрасно известно, что князь не может ждать.

Договорив, он развернулся, чинно поклонился Саше и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь, к дороге.

Саша смотрела ему вслед, пытаясь понять, что же ему понадобилось у ведьмы-фельдшера. Неужто князь захворал? Наверняка у него анемия, подумала она, вспоминая бледное, почти бескровное лицо Дмитрия Алексеевича.

— Долго ты ещё стоять на пороге собираешься? — послышался изнутри звучный женский голос.

Саша обернулась как раз в тот момент, когда на пороге появилась невысокая сухонькая старушка в пёстром платке и белом, накрахмаленном переднике, повязанном поверх простого длиннополого платья. Посеребрённые волосы её были стянуты в низкий пучок, глаза живые и цепкие разглядывали Сашу с откровенным любопытством.

— Аграфена Кузьминична? — спросила Саша, уставившись на старушку в ответ.

— Собственной персоной, — она усмехнулась, обнажив ряд крепких зубов. — А ты кто будешь?

— Александра Мещерская, стряпчая по магическим делам, — представилась Саша. — Расследую дело Завьялова.

— Да ты проходи, не мокни на пороге, — пригласила баба Груня, распахнув пошире дверь. — Погода сегодня не лётная.

Не мешкая, Саша вошла в дом, где было чисто, уютно и главное сухо. Внутренне убранство оказалось ничем не примечательным. С потолка свисали пучки сушёных трав, на полках стояли пузатые склянки, пол устилали выцветшие дорожки. В углу, на печи что-то булькало в чугунке, а в воздухе витал запах мяты, полыни и спиртовой настойки.

— Садись, — баба Груня кивнула на лавку у стола, сама устроилась напротив. — Ну, рассказывай, зачем пожаловала.

— Говорят, вы делали заключение о смерти колдуна Завьялова, — начала Саша.

Баба Груня кивнула, поднялась, прошла к резному шкафу в углу, порылась в его недрах и вернулась с плотным листом бумаги, исписанным размашистым, похожим на детский почерком.

— Вот заключение, читай. Я всегда себе копию оставляю. Так, на всякий случай.

Саша долго вчитывалась в строки, а когда закончила, на лбу её пролегла хмурая складка. Если верить отчёту бабы Груни, смерть Завьялова наступила от удара тяжёлым предметом по голове.

— Так, его, выходит, убили? — выдохнула Саша, поднимая вопрошающий взгляд на ведьму.

Баба Груня кивнула.

— Губернатор моё заключение, кажется, в глаза не видел. Уж не знаю, передал ли его Станислав Францевич или нет. Сам-то он не минуты не сомневался, что Завьялов упал да ударился головой, оттого и помер. А я, по его словам, только панику развожу, когда других, более важных дел полно.

Саша вскинула брови. Вот значит как? Что-то Станислав Францевич уж больно о многом замалчивает. Пожалуй, стоит приглядеться к нему повнимательнее. А Челядин? И впрямь ничего не знает, или же просто делает вид, что не знает?

— Спасибо, Аграфена Кузьминична. Вы очень помогли. Можно я перепишу?

— Перепиши, конечно, коли для дела нужно, — старуха махнула рукой.

Саша достала свой блокнот из нагрудного кармана пальто и принялась аккуратно переписывать заключение. Когда она закончила, баба Груня всё так же сидела напротив, подперев лицо кулаком и пытливо разглядывая её.

— А ты, стало быть, с князем нашим, с Горчаковым, уже успела познакомиться? — неожиданно спросила ведьма.

Саша едва не поперхнулась.

— С чего вы взяли?

— Так Тихон-то Ильич, управляющий князя, когда мимо проходил, на тебя так зыркнул, будто ты ему всю жизнь испоганила. Я и подумала, что знаетесь.