— Павел дважды уходил на юг. В тот день, когда ночью увели Сучкова, и накануне того дня, когда Купец назвал мне число.

— Что он уходил — факт. Зачем уходил — ваша догадка. — Вера Николаевна положила ладонь на ключ аппарата и не нажала. — В ту ночь, когда увели Сучкова, на Каменном не было вас.

— Где был я, я знаю.

— Вероятно, он тоже знает, где был он. Вы его спросили?

— Спрошу.

Я распахнул окно и крикнул часовому у крыльца:

— Павла Чэня — в кладовую за домом! Сейчас!

— Это у вас называется спросить, Михаил Викторович? — сказала Вера Николаевна мне в спину.

Кладовая лепилась к северному торцу станционного дома и открывалась прямо во двор: тесная, глухая, только под самой крышей окошко, в которое и кошка пролезла бы боком. Пахло керосином и мышами. На стене торчали пустые крюки под фонари; фонари отсюда я сам брал у Бориса Ивановича под расписку в ночь ремонта, и они так и остались у второго разрыва. Ключ Борис Иванович отдал мне без вопросов, только снял очки и долго их протирал. Замок был висячий, с кулак, а ключ к нему — на бечёвке.

Павла привёл часовой от крыльца — рябой, с вислыми усами; винтовку он держал так, будто не знал, положено ли её наставлять на штатского. Павел вошёл первым, огляделся и встал у полок, опустив руки. Лю Шэн пришёл следом, сам, его никто не звал. Часовой посмотрел на меня, я кивнул, и Лю встал в дверях. За его плечом остановился Белов: он возвращался от Бориса Ивановича с разрешением на завтрашний рейс, и сложенная бумага так и осталась у него в руке.

Я сел на перевёрнутый ящик, в плече отдалось.

— Двадцать третьего ты ушёл с Каменного утром, а вернулся только к вечеру. Где был?

— В деревне к югу, у отцовой сестры. Часа три ходу.

— Зачем?

— Звал их на север. Японцы ближе с каждым днём, а у тётки внуки.

— Позвал?

— Не пошли. Тётка сказала, что дом не бросают.

— В ту ночь Купец пришёл на двор и увёл троих.

— Знаю. Назавтра я переводил господину Лю, когда он рассказывал вам о плате Купцу.

— Двадцать седьмого опять на юг. С полудня до темноты.

— Носил тётке деньги на подводу. Она передумала.

— Чьи деньги?

— Мои. — Павел чуть поднял подбородок, и ямка на нём стала глубже. — Вы платите господину Лю, господин Лю платит мне. Других денег у меня нет.

— А назавтра японец знал, сколько у меня солдат.

— Что знал японец, я не знаю. Я знаю, что сказал Купец. Я вам это перевёл.

— Купца я слышу твоим голосом. Что он говорил на самом деле, знаешь ты один.

— Он сказал: ищи у себя. — Павел не отвёл глаз. — Будь я тем, кого вы ищете, Михаил Викторович, этого вы бы от меня не услышали.

— Услышал бы. Рядом стоял Лю Шэн, а Лю Шэн понимает Купца без тебя. Соврать при нём ты не мог.

— Тогда господин Лю — свидетель, что перевод был верен.

Вера Николаевна стояла за Беловым: вышла с заднего крыльца на голос, а голос мой, как выяснилось, было слышно через стену. Белов посторонился, пропуская её, и снова встал в дверях.

— Господин Лю — его хозяин, — сказал я.

— Хозяин, — повторила она. — Значит, господину Лю верить нельзя, а Павлу Чэню тем более. Кому здесь можно верить, Михаил Викторович, кроме вас?

Я повернулся к Павлу.

— Отец у тебя китаец. Родня на юге, а с юга идут японцы. Ходишь туда, когда хочешь, и ни один часовой не знает, куда ты пришёл.

— Мать у меня русская, Михаил Викторович. Её вы тоже запишете?

Лю Шэн спросил о чём-то Павла вполголоса, и тот коротко ответил ему по-китайски — видно, пересказал. Лю Шэн шагнул из дверей внутрь и заговорил: долго, не кланяясь, глядя то на меня, то на пустые крюки, и раз или два показал рукой на восток, туда, где за сопками стоял лагерь Купца. Павел слушал его, как слушал всегда, взявшись пальцами за рукав, а потом перевёл тем же тихим сухим голосом, каким переводил бы чужую речь о чужом человеке.

— Господин Лю говорит: в ту ночь Купец увёл его племянника. Если Павел продал Купцу ту ночь, он продал и мальчика. А потом пошёл с вами в лагерь его выкупать и лежал в овраге под японскими пулями, у ручья, где убили вашего солдата. Господин Лю спрашивает, бывают ли такие продавцы.

Тот овраг я помнил. Павел бежал там по камням рядом со мной, задыхаясь, а пули шли поверху.

— Господин Лю платил Купцу и молчал об этом, пока у него не увели племянника, — сказал я. — Молчать у вас в доме умеют.

Павел помолчал — перед грубостью он всегда делал паузу — и перевёл. Лю Шэн выслушал, не изменившись в лице, и ответил коротко, без поклона.

— Господин Лю говорит: если вы ошиблись, вы скажете это вслух. При нём.

— Скажу.

— Михаил Викторович, — сказала Вера Николаевна. — Вы задали ему вопросы, и он ответил на каждый. Вы не проверили ни одного ответа.

— Проверю.

— Когда?

— После.

— После чего?

Сказать «после поезда» при Лю Шэне и Павле я не мог, и она это видела.

— Вам я дала срок, — тише сказала она. — Ему вы не даёте часа.

— Мне не нужно сейчас знать, виноват он или нет. Мне нужно, чтобы он пока ни с кем не говорил.

— Тогда не называйте его предателем.

— Я его так не называл.

— Назвали, — сказал Павел. — Только слова не сказали. — Он поправил рукав. — Я не продавал вас, Михаил Викторович. Ни японцу, ни Купцу, ни кому другому. Больше мне сказать нечего.

Белов стоял в дверях со сложенной бумагой Бориса Ивановича и смотрел то на Павла, то на меня. На любую мою затею у Белова находилось что сказать, хоть и с задержкой, и я ждал. Он молчал так долго, что задержкой это быть уже не могло.

— Посидишь здесь, пока не проверю, — сказал я Павлу.

— Утром господину Лю нужна плата и перевод. — Павел смотрел не на меня, а на Лю Шэна. — Кто будет переводить?

— Обойдусь.

Я вышел, притворил дверь, продел дужку замка в пробой и повернул ключ. Замок щёлкнул туго. Отдельного часового к двери ставить было некого: завтра мне был нужен каждый, кто держит винтовку, и кладовую взял на себя пост у крыльца. Ключ на бечёвке я отдал рябому.

— Ключ при посту. Сменяешься — передаёшь из рук в руки и замок проверяете вместе. Без меня не открывать. Еду принесёт Марья Тимофеевна — откроешь при себе и сразу закроешь. Дом обходить кругом, у кладовой — каждый раз.

— Слушаюсь, ваше благородие. Из рук в руки.

Он намотал бечёвку на палец и сунул ключ за пазуху, поближе к телу.

Лю Шэн постоял, глядя на замок, потом повернулся и пошёл к своим подводам за рампу. Мне он не поклонился — впервые с того утра, когда мы рядились о рабочих. Белов сунул бумагу в карман и пошёл к машине, так ничего и не сказав. Вера Николаевна задержалась на ступеньке заднего крыльца.

— Я запомню, как у вас проверяют, Михаил Викторович, — сказала она и закрыла за собой дверь тихо и плотно.

До темноты надо было собрать поезд, и собирать его теперь приходилось без переводчика.

Рабочая база стояла в тупике за складом, и к вечеру вокруг неё не осталось ни одного праздного человека. Петров готовил завтрашнюю работу у изгиба всерьёз, как я и просил, и ни о чём не догадывался: инструмент по ящикам, ключи на своих крюках, обед на артель заказан у Марьи Тимофеевны. Белов с Сучковым приняли воду, потом дрова под рейс, и тендер стоял полный, с горкой. На защитной платформе Фомин со своими перекладывал мешки с песком, чтобы из будки было видно путь. Крылову я сказал, что к изгибу он идёт сегодня, как стемнеет.

Ящики на рабочую платформу грузили люди Лю. Лю Шэн людей прислал, а сам не пришёл, и объяснить им, что ящики ставят к бортам, оказалось нечем. Петров объяснял по-русски, громко и с чувством, но громкость китайцам не помогла. Я показал руками; старший из них закивал и поставил следующий ящик опять посередине. Петров погладил этот ящик по крышке и сказал ему, что он-то ни в чём не виноват, а вот кое-кто сейчас у него получит.

Тут подошёл Ильин — густые чёрные брови, на поясе та же мятая белая кружка. Он молча налил в неё чаю из котелка и протянул старшему китайцу.