Анна Петровна знала, что ее сын планирует что-то ужасное. Может, не догадывалась о пожаре конкретно. Но понимала, что речь идет о чем-то незаконном, опасном. И вместо того, чтобы остановить его, помогла. Переводила деньги, арендовала машину, поддерживала морально.

А потом, когда его арестовали, продолжила его работу. Попыталась отнять у меня детей. Манипулировала ими, внушала ложь, пыталась настроить против меня. И все это время разговаривала с ним, получала инструкции, действовала по его плану.

— Катя, ты меня слышишь? — голос Евгении возвращает меня к реальности.

— Что? Прости, я задумалась.

— Я спрашиваю, как ты собираешься сказать детям? О том, что встреча с бабушкой отменяется?

Дети. Мои бедные, запутанные дети, которые только начали приходить в себя после всех потрясений.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Может, сказать, что она заболела?

— Ложь — не лучший вариант, — мягко говорит Евгения. — Дети чувствуют. Особенно после всего, через что они прошли. Может, стоит сказать правду? В адаптированном виде, конечно.

— Какая правда? — горечь переполняет меня. — Что их бабушка помогала отцу спланировать преступление? Что она знала и не остановила его? Они слишком малы для такой правды.

— Тогда скажи, что бабушка совершила ошибки, — предлагает Евгения. — Что взрослые иногда делают неправильные вещи, пытаясь защитить тех, кого любят. И что поэтому судья решил, что встречи должны прекратиться на какое-то время.

Киваю, понимая, что это лучший вариант из плохих.

Мы прощаемся, и я сажусь в машину. Но не завожу мотор. Просто сижу, глядя в пустоту, пытаясь осмыслить всё, что узнала сегодня.

Телефон вибрирует. Сообщение от Светы: "Как всё прошло? Ты в порядке?"

Набираю ответ: "Анна Петровна знала. Помогала Мише. Есть записи." Отправляю и добавляю: "Встреча с детьми отменяется. Полный запрет контактов."

Ответ приходит мгновенно: "Боже мой. Приезжай ко мне. Или я к тебе. Тебе нельзя быть одной."

Смотрю на сообщение и чувствую благодарность. Света. Женщина, которая должна была быть моим врагом, стала моей лучшей подругой. Странно работает судьба.

"Спасибо. Но мне нужно забрать детей. Приедешь вечером?"

"Конечно. С тортом и мороженым."

Наконец завожу машину и еду домой. По дороге прокручиваю в голове предстоящий разговор с детьми. Как объяснить? Как не напугать? Как защитить их от еще одного удара?

Когда паркуюсь возле дома, телефон снова звонит. Незнакомый номер. Отвечаю осторожно:

— Алло?

— Екатерина Андреевна? — женский голос, официальный. — Это Соколова из опеки. Мне нужно сообщить вам, что запланированная на субботу встреча детей с Анной Петровной Коршуновой отменяется по распоряжению суда. Вам придет официальное уведомление в течение часа.

— Я знаю, — отвечаю. — Спасибо за информацию.

— Еще один момент, — она делает паузу. — Анна Петровна уже уведомлена о решении. Она... эмоционально отреагировала. Говорила, что попытается связаться с вами. Рекомендую не вступать в контакт, если она позвонит или приедет.

Внутри всё холодеет. Эмоционально отреагировала. Это значит, Анна Петровна в ярости. И я знаю, на что она способна, когда злится.

— Понимаю. Спасибо за предупреждение.

Заканчиваю разговор и сижу в машине еще несколько минут, собираясь с духом. Потом выхожу, иду к дому, поднимаюсь по ступеням.

Время забирать детей из школы и садика. Время рассказать им очередную тяжелую правду. Время продолжать жить, несмотря на то, что каждый день приносит новые испытания.

Но я справлюсь. Я уже прошла через огонь — в буквальном смысле. И выстояла. Это всего лишь еще одна битва в войне за мое право быть матерью, за право моих детей расти в безопасности и любви.

И я выиграю эту битву. Как выиграла все предыдущие. Потому что правда на моей стороне. И любовь к детям дает мне силу, о существовании которой я даже не подозревала.

Звонок от следователя Игнатьева приходит в четверг вечером, когда я читаю детям сказку перед сном. Вижу его имя на экране, и сердце подскакивает к горлу. Такие звонки редко приносят хорошие новости.

— Одну секунду, — шепчу детям, выходя из комнаты. — Мама сейчас вернется.

Закрываю дверь спальни, отвечаю:

— Слушаю.

— Екатерина Алексеевна, — голос Игнатьева звучит необычно оживленно, — у меня новости. Хорошие. Турция официально согласилась на экстрадицию Михаила Андреевича. Документы подписаны, согласованы с нашим МИДом. Его должны доставить в Москву уже в понедельник.

Понедельник. Через четыре дня. Миша вернется в Россию. Предстанет перед судом. Наконец-то получит то, что заслужил.

— Это... это точно? — не могу поверить. — Он не сможет как-то оспорить, отсрочить?

— Все процедуры пройдены, — заверяет следователь. — Турецкая сторона проверила доказательства и сочла их достаточными. Более того, они сами заинтересованы в скорейшей передаче. Ваш муж наделал там шума — пытался подкупить охрану, угрожал журналистам. Турки хотят от него избавиться.

Типичный Миша. Даже в тюрьме в другой стране не может вести себя смирно.

— А что дальше? — спрашиваю, прислоняясь спиной к стене. — После его возвращения?

— Предварительное слушание назначено на среду. Вас вызовут как свидетеля. Потом начнется основной судебный процесс. С учетом доказательств, которые у нас есть...

Он не заканчивает фразу, но я понимаю. С учетом доказательств Миша сядет надолго. Очень надолго.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя странное онемение. Я должна радоваться? Торжествовать? Но внутри только пустота. — Спасибо, что сообщили.

Кладу трубку и стою в коридоре, пытаясь осмыслить новость. Миша вернется. Человек, который был моим мужем десять лет. Отец моих детей. Человек, который пытался нас убить. Через несколько дней я снова увижу его — за решеткой, в наручниках. Это должно приносить удовлетворение. Но почему-то я чувствую только усталость.

— Мамочка! — голос Маши выдергивает меня из оцепенения. — Ты вернешься? Мы хотим узнать, что случилось с мышонком!

Улыбаюсь, вытирая внезапно навернувшиеся слезы.

— Конечно, солнышко. Уже иду.

В пятницу утром, отведя детей в школу, я звоню Евгении и рассказываю новость. Она реагирует так, как я, вероятно, должна была — с энтузиазмом и облегчением.

— Это прорыв, Катя! — её голос звенит от радости. — Теперь у нас есть шанс добиться справедливости. Реального наказания для него.

— Да, — соглашаюсь я, но энтузиазм не передается. — Евгения, а если... что если он снова как-то выкрутится? Что если найдет способ сбежать?

— Откуда? Его везут под конвоем. Международным рейсом, специальным самолетом. Сбежать невозможно.

Хочу верить ей. Но за эти месяцы я научилась не доверять словам "невозможно". Миша уже много раз доказывал, что для него не существует невозможного, когда речь идет о спасении собственной шкуры.

— Ты права, — говорю я, стараясь убедить в этом и себя. — Все будет хорошо.

После разговора с адвокатом иду в офис. Работа стала моим спасением последние месяцы — островком нормальности в океане хаоса. Здесь я просто Катя, финансовый менеджер. Не жертва, не героиня новостей, не мать, борющаяся за детей. Просто Катя, работающая с цифрами и отчетами.

Ольга встречает меня с тортом и шариками.

— Я слышала новость! — она обнимает меня. — Весь офис радуется за тебя!

Коллеги собираются вокруг, поздравляют, желают скорейшего суда. Их поддержка трогает до глубины души, но я не могу избавиться от странного чувства тревоги, которое поселилось внутри с вчерашнего звонка.

Что-то не так. Не могу объяснить что именно, но интуиция, обостренная месяцами борьбы, кричит: что-то не так.

В субботу, когда мы с детьми завтракаем, раздается стук в дверь. Резкий, требовательный. Я вздрагиваю, роняя ложку. Дети тоже настораживаются — после всего, что случилось, они, как и я, реагируют на неожиданные звуки.