— Нам нужно к следователю, — говорит Света, собирая документы обратно в папку. — Сейчас же. Это неопровержимое доказательство.

Киваю, механически встаю, иду в прихожую за курткой. Движения автоматические, как у робота. Внутри — пустота и холод. Шок слишком силен, чтобы чувствовать боль или гнев. Это придёт позже, я знаю. А сейчас нужно действовать.

Кабинет следователя Игнатьева кажется меньше, чем в прошлый раз. Или, может быть, это из-за того, что сейчас нас здесь трое — я, Света и Евгения, которую мы вызвонили по дороге.

— Это меняет всё, — говорит Игнатьев, просматривая документы, которые мы принесли. — Пять дней до пожара. Максимальная страховая сумма. И оформлена только на него, хотя дом в совместной собственности...

Он откладывает бумаги, смотрит на меня:

— Екатерина Алексеевна, с этими доказательствами мы можем объявить вашего мужа в международный розыск. Попытка убийства, мошенничество со страховкой, возможно, хищение средств — если подтвердится, что он вывел деньги из компании перед отъездом.

Киваю, не в силах произнести ни слова. Международный розыск. Попытка убийства. Слова, которые никогда не должны были касаться моей жизни, моей семьи.

— А дети? — голос срывается. — Когда я смогу увидеть своих детей?

Следователь переглядывается с Евгенией.

— Я уже подготовила экстренное ходатайство в опеку, — говорит она, кладя руку мне на плечо. — С этими доказательствами, с вашей новой работой и квартирой... У них нет оснований держать детей с Анной Петровной. Особенно учитывая, что она, возможно, была в курсе планов сына.

— Была в курсе? — эта мысль никогда не приходила мне в голову. Анна Петровна, которая так боготворила своего сына, которая всегда предпочитала его всем и вся... Могла ли она знать?

— Мы проверяем все звонки и встречи, — говорит Игнатьев. — Если найдем доказательства её причастности, ей тоже грозит уголовное дело. А пока...

Он не заканчивает фразу, но его взгляд говорит сам за себя. Пока наше главное доказательство — страховка, оформленная за пять дней до пожара. Слишком явное, слишком очевидное свидетельство преступного умысла.

— Сколько времени займёт оформление международного розыска? — спрашивает Света, и я благодарна ей за этот вопрос. Мой мозг слишком оглушен, чтобы формулировать мысли.

— Документы я подам сегодня же, — отвечает Игнатьев. — Но сама процедура может занять от нескольких дней до нескольких недель. Всё зависит от бюрократии и от того, как Турция отреагирует на наш запрос.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями. Недели. Ещё недели без детей, в неизвестности, в страхе. Сколько ещё я смогу выдержать?

— Катя, — голос Светы выдергивает меня из отчаяния. — Смотри на меня.

Открываю глаза. Она сидит напротив, её взгляд твёрд, решителен.

— Мы почти у цели, — говорит она, сжимая мои руки в своих. — Ещё немного, и ты вернёшь их. Мы вернём их. Вместе.

Смотрю на неё и вдруг понимаю, насколько странной и невероятной стала моя жизнь. Женщина, с которой мой муж завёл ребёнка, стала моей главной опорой, моим самым верным союзником в этой войне. Жизнь порой закручивает сюжеты похлеще любого сценариста.

— Спасибо, — шепчу я, и в этом слове — вся благодарность, на которую я сейчас способна.

Выходим из кабинета следователя, и я чувствую странное спокойствие. Не облегчение — до него ещё далеко. Скорее, ясность. Теперь у меня есть доказательства. Теперь правда на моей стороне. Теперь я могу бороться не только эмоциями, но и фактами.

— Что дальше? — спрашиваю у Евгении, когда мы выходим на улицу.

— Дальше мы идём в опеку, — отвечает она, решительно направляясь к машине. — С этими документами, с доказательствами, что твой муж — преступник, а не невинная жертва клеветы, как представляет его Анна Петровна. И требуем немедленной встречи с детьми.

Сердце сжимается при мысли о том, что я могу увидеть их уже сегодня. Петю с его серьезными глазами и любовью к динозаврам. Машу с её звонким смехом и вечными "почему". Моих детей. Мою жизнь, мою душу.

— А если они снова откажут? — спрашиваю я, и страх снова накатывает волной.

— Тогда мы подадим жалобу в прокуратуру, — Евгения садится за руль. — Обратимся в суд, в СМИ, если потребуется. Но поверь, Катя, с этими доказательствами им будет сложно отказать. Очень сложно.

Сажусь в машину, пристегиваюсь. Света занимает место на заднем сиденье, и я ловлю её взгляд в зеркале заднего вида. В её глазах — та же решимость, что наверняка горит и в моих.

— Мы справимся, — говорит она, словно читая мои мысли. — Мы сильнее, чем он думал.

И я верю ей. Впервые за эти страшные недели по-настоящему верю, что всё может закончиться хорошо. Что я верну своих детей. Что правда победит.

Машина трогается, и я смотрю в окно на проносящийся мимо город. Где-то там, возможно, совсем близко, мои дети ждут меня. И я больше не позволю никому — ни Мише, ни его матери, ни системе — держать нас порознь.

Потому что материнская любовь сильнее ненависти, сильнее предательства, сильнее любых преград. И я докажу это. Чего бы мне это ни стоило.

Мои руки дрожат, когда я поправляю воротник блузки. Сегодня. Сегодня я наконец увижу своих детей после трех недель разлуки, которые казались вечностью. Три недели без их голосов, смеха, объятий. Три недели, каждый час которых был наполнен болью и отчаянием.

— Ты готова? — Света стоит в дверях кабинета опеки, её глаза полны поддержки.

— Нет, — честно отвечаю я. — Но я никогда не буду готова к этому.

В груди бушует ураган эмоций — радость, страх, надежда, гнев. Сколько раз я представляла эту встречу, проигрывала в голове каждое слово, каждый жест. И вот теперь, когда до нее остаются считанные минуты, я ощущаю почти парализующий страх. Что сказала им Анна Петровна обо мне? Как они восприняли моё отсутствие? Помнят ли они, как мы убегали из горящего дома?

— Екатерина Алексеевна, — инспектор опеки, строгая женщина средних лет, заглядывает в дверь. — Мы готовы начать встречу. Только хочу напомнить — в соответствии с временным решением, встреча продлится не более часа и будет проходить под наблюдением.

Киваю, не доверяя своему голосу. Час. Всего час после трех бесконечных недель. Но это лучше, чем ничего. Гораздо лучше.

— Я буду ждать тебя здесь, — шепчет Света, сжимая мою руку. — Всё будет хорошо.

Выпрямляю спину и иду за инспектором по длинному коридору. Стук моих каблуков по линолеуму отдается в ушах, сливаясь с гулким биением сердца. Дверь в конце коридора. Обычная дверь, за которой — моя жизнь, моё сердце.

— Помните о правилах, — инспектор останавливается перед дверью. — Никаких расспросов о происшествии, никаких негативных высказываний об отце или бабушке.

— Я помню, — мой голос звучит неожиданно твердо. — Я просто хочу увидеть своих детей.

Она кивает и открывает дверь. И время останавливается.

Они сидят за маленьким столом в игровой комнате — мои сокровища. Петя, такой серьезный, с новой стрижкой, которой не было раньше. Маша, с бледным личиком и косичками вместо привычных хвостиков. А рядом с ними — Анна Петровна, прямая как струна, с каменным лицом и холодным взглядом.

— Мамочка! — Маша вскрикивает первой, соскакивает со стула и бросается ко мне.

Я падаю на колени, раскрывая объятия, и она влетает в них, обвивая мою шею маленькими ручками. Её тепло, её запах, её тихие всхлипы — всё это обрушивается на меня, и я не могу сдержать слёз.

— Солнышко моё, — шепчу я, покрывая поцелуями её макушку, щеки, руки. — Как же я скучала, как же я...

— Петя, поздоровайся с мамой, — голос Анны Петровны звучит натянуто, с едва скрываемым раздражением.

Поднимаю глаза и вижу, что Петя всё еще сидит за столом. Он смотрит на меня настороженно, с какой-то непривычной взрослостью во взгляде.

— Привет, мам, — говорит он тихо, и мое сердце сжимается от боли.