Её слова действуют отрезвляюще. Она права. Нужно действовать, а не стоять в шоке.

— Хорошо, — говорю я, уже двигаясь к детской. — Я собираю вещи и еду к маме. А вы... вы найдете его?

— Найдем, — обещает Евгения, но даже по телефону я слышу сомнение в её голосе. — Просто будь осторожна. И держи меня в курсе, где ты.

Заканчиваю разговор и захожу в детскую. Петя и Маша строят замок из конструктора, смеются. Такие беззаботные, такие счастливые. И мне придется снова разрушить их мир.

— Дети, — говорю я, стараясь звучать спокойно, — нам нужно поехать к бабушке Лене. Прямо сейчас. Собирайте игрушки, которые хотите взять.

— Почему? — Петя смотрит на меня подозрительно. — Что случилось?

Опускаюсь перед ними на колени, беру за руки.

— Ничего страшного, — лгу я, потому что правда слишком ужасна. — Просто... мама хочет, чтобы мы побыли с бабушкой несколько дней. Как маленькие каникулы.

— А папа? — вдруг спрашивает Маша. — Он найдет нас у бабушки?

Её вопрос пронзает меня насквозь. Она всё ещё думает о папе. Всё ещё, несмотря ни на что, надеется его увидеть.

— Не знаю, солнышко, — отвечаю я честно. — Не знаю.

Через полчаса мы в машине, мчимся по утренним улицам к маминому дому. Я постоянно смотрю в зеркало заднего вида, проверяя, не следит ли кто-то за нами. Каждая машина кажется подозрительной. Каждый прохожий — потенциальной угрозой.

Параноя? Возможно. Но после всего, что случилось, я больше не могу позволить себе беспечность.

Мама встречает нас у порога, её лицо бледное — я успела позвонить по дороге и предупредить. Она обнимает детей, уводит их внутрь, а потом возвращается ко мне.

— Ты в порядке? — спрашивает она, и я вижу в её глазах тот же страх, что чувствую сама.

— Нет, — честно отвечаю. — Но я должна быть. Ради них.

Она кивает, обнимает меня крепко.

— Мы справимся, — шепчет она. — Как и со всем остальным. Вместе.

И стоя в объятиях матери, слушая детский смех из соседней комнаты, я позволяю себе на мгновение поверить ей. Что мы справимся. Что Миша будет найден. Что кошмар наконец закончится.

Но глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, живёт страх. Страх, что Миша снова на шаг впереди. Что он планирует что-то ужасное. И что на этот раз я могу не успеть спасти своих детей.

Три дня. Три дня мы прячемся в маминой квартире, как преступники. Я отпросилась с работы, забрала детей из школы и садика под предлогом семейных обстоятельств. Полиция патрулирует район, но это не приносит облегчения. Миша исчез. Растворился. Будто его никогда и не было.

Сижу на кухне с чашкой остывшего чая, и в голове крутится одна и та же мысль: визит Анны Петровны. Её слёзы. Её признания. Её предупреждение о том, что Миша что-то планирует.

Слишком удобно. Слишком своевременно. Она появляется ровно за день до его побега, рассказывает именно то, что я хочу услышать — что она на моей стороне, что осознала свою ошибку, что хочет помочь. И через сутки Миша исчезает.

— Катя, — Света входит на кухню с ноутбуком, — я нашла кое-что. Ты должна это увидеть.

Она садится рядом, открывает статью на новостном сайте. Заголовок: «Загадочное исчезновение российского бизнесмена из турецкой тюрьмы. Подозрение в подкупе охраны».

— Читай дальше, — подталкивает Света.

Пробегаю глазами текст. Турецкая полиция подозревает, что побег был организован изнутри. Несколько охранников отстранены от работы, проводится внутреннее расследование. На счета двух из них накануне побега поступили крупные суммы денег.

— И? — не понимаю я, к чему она клонит.

— Смотри, откуда пришли переводы, — Света указывает на строчку в статье.

«Источник в полиции сообщил, что деньги переведены с российского счета, предположительно принадлежащего родственнице задержанного».

Родственнице. Не родственнику. Не Мише, не его деловым партнёрам. Родственнице.

— Анна Петровна, — шепчу я, и внутри всё холодеет. — Это она оплатила его побег.

— Я не уверена на сто процентов, — говорит Света осторожно. — Но совпадение слишком подозрительное. Она приходит к тебе, плачет, признается, предупреждает. А на следующий день он сбегает на деньги, которые, возможно, перевела она.

Встаю, начинаю ходить по кухне. Думать. Анализировать. Если Света права, если Анна Петровна действительно организовала побег, то зачем приходила ко мне? Что это было — отвлекающий маневр? Способ усыпить мою бдительность?

— Она играет, — говорю я вслух. — Всё это время она играет. Слёзы, признания, раскаяние — всё спектакль.

— Но зачем? — Света хмурится. — Какой ей смысл притворяться? Дети уже не с ней. Суд постановил запретить контакты. Что она может выиграть?

Не успеваю ответить, как звонит телефон. Евгения Хмелевская.

— Катя, — её голос звучит напряжённо, — мне только что доставили документы. От адвоката Анны Петровны. Она предлагает мировое соглашение по вопросу опеки.

— Что?! — не верю своим ушам. — После всего, что произошло?

— Читаю дословно: «Моя доверительница, осознав тяжесть ситуации и желая избежать дальнейших судебных тяжб, предлагает следующее: она отказывается от попыток получить опеку над внуками, признаёт Екатерину Коршунову единственным законным опекуном, а взамен просит разрешения на регулярные встречи с детьми. Дважды в месяц, по два часа, в присутствии социального работника».

Сажусь, чувствуя, как комната начинает кружиться.

— Это же... это же то, что я хотела с самого начала, — говорю я медленно. — Дети со мной, а она может их видеть под надзором. Без судов, без борьбы, без...

— Катя, — Евгения перебивает меня, и в её голосе звучит предостережение, — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Анна Петровна потратила сотни тысяч рублей на адвокатов, боролась за опеку месяцами, манипулировала детьми, помогала сыну. И вдруг просто сдаётся? Предлагает именно то, что ты хочешь услышать?

— Ты думаешь, это ловушка?

— Я думаю, это подозрительно, — отвечает адвокат. — Особенно с учётом побега Михаила. Не кажется ли тебе странным, что она предлагает соглашение именно сейчас, когда он на свободе?

Понимание приходит как удар молнии.

— Встречи с детьми, — шепчу я. — Она хочет получить доступ к детям. Дважды в месяц, в присутствии социального работника... Но что если социальный работник подкуплен? Что если во время одной из таких встреч...

Не могу закончить фразу. Слишком ужасна мысль.

— Именно, — подтверждает Евгения. — Я не говорю, что это точно так. Но рисковать не стоит. Мой совет — отклонить предложение. Идти до конца через суд.

— Но суд может длиться месяцами! — возражаю я. — А дети... они спрашивают о бабушке. Несмотря ни на что, они скучают по ней. Маша вчера плакала, просила разрешения хотя бы позвонить. Как я могу отказать им в этом?

— Катя, — голос Евгении становится жёстче, — ты можешь отказать им во встрече с бабушкой. Но ты не можешь отказать им в безопасности. А пока Михаил на свободе, пока Анна Петровна, возможно, помогает ему — безопасность превыше всего.

Заканчиваю разговор и сижу, уставившись в одну точку. Света молчит, давая мне время подумать. Мама заглядывает в кухню, видит моё лицо и тихо уходит.

В голове война. Одна часть меня кричит: соглашайся! Это шанс закончить всё здесь и сейчас, дать детям возможность видеть бабушку, перестать жить в постоянном напряжении. Другая часть — та, что научилась не доверять никому, — шепчет: ловушка. Это ловушка, и ты это знаешь.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Света наконец.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Если я соглашусь, рискую детьми. Если откажусь, обрекаю их на месяцы, может, годы судебных тяжб. На жизнь в постоянном страхе и неопределённости. Какой бы выбор я ни сделала — они пострадают.

— Тогда выбери тот вариант, где они пострадают меньше, — Света берёт меня за руку. — Страх и неопределённость — это временно. А если что-то случится во время встречи с Анной Петровной... это навсегда.