Не отпуская Машу, протягиваю ему руку.

— Привет, родной. Не обнимешь маму?

Он колеблется, бросает быстрый взгляд на Анну Петровну, и это мгновение говорит мне больше, чем тысяча слов. Она настраивала его против меня. Конечно, настраивала.

— Иди, Пётр, — говорит она с деланной мягкостью. — Поздоровайся с мамой.

Он медленно встает, подходит ко мне. Его объятие скованное, неуверенное, но я чувствую, как через несколько секунд он расслабляется, и его руки сжимаются вокруг меня крепче.

— Я скучал, — шепчет он мне на ухо, так тихо, что никто кроме меня не слышит. — Очень-очень.

— Я тоже, малыш, — шепчу в ответ, чувствуя, как сердце разрывается от любви и боли. — Каждую секунду.

— Что ж, — Анна Петровна встает, её голос звенит от напряжения. — Дети, покажите маме свои рисунки. Вы же хотели показать?

Маша кивает, не отпуская мою руку, тянет меня к столу. Там лежат альбомы, цветные карандаши — видно, что они рисовали перед моим приходом.

— Смотри, мамочка, это наш дом, — Маша показывает рисунок, и у меня перехватывает дыхание.

На рисунке — наш старый дом, объятый пламенем. И три фигурки, бегущие от него.

— Машенька, — голос Анны Петровны звучит фальшиво-ласково, — мы же договаривались, что это грустный рисунок, его не нужно показывать.

— Но я нарисовала его для мамы, — упрямо говорит Маша. — Чтобы она знала, что я всё помню.

Смотрю на рисунок, потом на дочь, и вижу в её глазах понимание, которого не должно быть у маленького ребенка. Она помнит. Помнит, как мы убегали из горящего дома, как я выбивала запертую дверь, как несла её через дым и пламя. И этот рисунок — её способ сказать мне, что она знает правду, несмотря ни на что.

— Спасибо, солнышко, — говорю я, целуя её в лоб. — Это очень важный рисунок. Можно, я возьму его с собой?

— Рисунки должны остаться здесь, — вмешивается инспектор. — Таковы правила.

Киваю, проглатывая гнев. Не сейчас. Не при детях.

— А что ты нарисовал, Петя? — спрашиваю, поворачиваясь к сыну.

Он показывает мне другой рисунок — на нём четыре фигуры. Мы — я, он, Маша... и Миша. Мы держимся за руки, улыбаемся. Счастливая семья, которой больше не существует.

— Это красиво, — говорю я, борясь со слезами. — Ты всегда хорошо рисовал.

— Бабушка говорит, что скоро мы снова будем вместе, — говорит Петя, и его голос звенит от напряжения. — Что папа вернется и всё будет как раньше. Это правда, мам?

Чувствую на себе острый взгляд Анны Петровны. Вот оно. Вот что она им говорит. Что их отец — невинная жертва, что я оклеветала его, что скоро всё наладится.

— Петенька, — начинаю я осторожно, подбирая слова, — взрослые иногда...

— Дети не должны вмешиваться во взрослые дела, — обрывает меня Анна Петровна. — Правильно, Екатерина? Мы не будем грузить их своими проблемами.

Её голос звучит ровно, но глаза полны злобы. Она знает, что загнала меня в угол. Скажи я детям правду — нарушу правила встречи. Согласись с её ложью — предам сама себя.

— Правильно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Взрослые сами разберутся. А сейчас расскажите, как вы живете? Чем занимаетесь? Я так соскучилась по вашим историям.

И они рассказывают — сбивчиво, перебивая друг друга, с той детской непосредственностью, которая разбивает мне сердце. О новой школе, куда ходит Петя — оказывается, Анна Петровна перевела его из старой. О кружке рисования, куда записала Машу. О поездке в аквапарк, о новых игрушках, о том, как бабушка печет им блины по выходным.

Я слушаю, улыбаюсь, задаю вопросы, стараясь запомнить каждую деталь, каждый жест, каждое слово. Это наш час. Возможно, единственный час, который у нас будет, пока суд не вынесет решение. И я не хочу тратить его на конфликты с Анной Петровной.

— А ты когда заберешь нас домой? — вдруг спрашивает Маша, и комната погружается в тишину.

— Скоро, солнышко, — отвечаю я, глядя прямо в глаза Анне Петровне. — Очень скоро. Мама делает всё, чтобы вернуть вас.

— Но бабушка говорит... — начинает Петя, и Анна Петровна резко встает.

— Думаю, нам пора заканчивать, — говорит она, обращаясь к инспектору. — Дети устали.

— У нас еще двадцать минут, — возражаю я, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста. — Встреча рассчитана на час.

— Решение о продолжительности встречи принимает ответственный опекун, — сухо говорит инспектор. — Если Анна Петровна считает...

— Я хочу побыть с мамой! — вдруг кричит Маша, вцепляясь в мою руку. — Не хочу уходить!

— Маша, не капризничай, — голос Анны Петровны становится жестким. — Мы обещали сводить вас в кафе-мороженое, помнишь?

— Не хочу мороженое! — Маша почти плачет. — Хочу к маме! Домой хочу!

Я обнимаю её, чувствуя, как дрожит маленькое тельце, и бросаю взгляд на Петю. Он стоит, опустив голову, сжимая кулаки. Я знаю этот жест — так он всегда сдерживает слезы.

— Мы скоро увидимся снова, — говорю я, пытаясь звучать уверенно. — Мама работает над этим. И скоро мы будем вместе. Обещаю.

— Ты уже обещала, что защитишь нас, — вдруг говорит Петя, поднимая на меня глаза, полные слез. — А потом ушла.

Его слова — как нож в сердце. Он не понимает. Конечно, не понимает. Для него я просто исчезла из его жизни на три недели. Оставила его.

— Я не ушла, Петя, — говорю я, с трудом сдерживая слезы. — Я никогда не уйду от вас. Никогда.

— Достаточно, — Анна Петровна подходит, кладет руку на плечо Пети. — Мы уходим. Попрощайтесь с мамой.

Инспектор кивает, давая понять, что встреча окончена. Я обнимаю детей, изо всех сил стараясь не плакать, не напугать их еще больше своими эмоциями.

— Я люблю вас, — шепчу я, обнимая их обоих. — Больше всего на свете. И мы обязательно будем вместе. Скоро.

Маша рыдает, когда Анна Петровна буквально оттаскивает её от меня. Петя держится, но его глаза полны такой боли, что мне хочется кричать. Они выходят из комнаты — мои дети, моя жизнь, моё сердце. Уходят с женщиной, которая ненавидит меня, которая лжет им, настраивает против меня.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна. Только сейчас позволяю себе сползти на пол, уткнуться лицом в колени и зарыдать — беззвучно, отчаянно, как рыдают, когда боль слишком сильна, чтобы её выразить.

Не знаю, сколько времени проходит, но вдруг чувствую руки Светы на своих плечах. Она здесь, рядом, держит меня, пока я распадаюсь на части.

— Они ненавидят меня, — шепчу я сквозь слезы. — Петя думает, что я бросила их...

— Нет, — Света берет мое лицо в ладони, заставляя посмотреть ей в глаза. — Они любят тебя. Они скучают. Я видела, как они выходили. Маша всё еще плакала, а Петя... Петя оглядывался каждую секунду, будто боялся, что больше никогда тебя не увидит.

Её слова дают мне силы подняться с пола, вытереть слезы, расправить плечи.

— Я верну их, — говорю я, и в моем голосе уже нет ни капли сомнения. — Чего бы мне это ни стоило. Я верну своих детей.

И глядя в глаза Светы, я знаю, что она верит мне. Верит, что справедливость восторжествует, что правда победит ложь, что материнская любовь окажется сильнее всех преград.

Потому что иначе просто не может быть.

— Екатерина Алексеевна, — голос председателя комиссии возвращает меня к реальности. — Нам нужно начать заседание.

Неохотно отпускаю детей, вытираю слёзы. Маша не хочет отходить, цепляется за мою руку.

— Пожалуйста, сядьте, — председатель указывает на стул напротив комиссии. — Дети могут вернуться к бабушке на время обсуждения.

— Нет! — восклицает Маша, крепче сжимая мою руку. — Я хочу с мамой!

— Мария, — голос Анны Петровны звучит обманчиво мягко, но я слышу в нём сталь. — Мы же договорились, что ты будешь послушной девочкой. Иди сюда.

Маша дрожит, но не отпускает меня. Я вижу, как Петя медленно возвращается к бабушке, и это разбивает моё сердце.

— Возможно, дети могли бы посидеть в соседней комнате? — предлагает Евгения. — С психологом опеки? Им не нужно слышать все детали.