Истерика. Слово, которое Миша всегда использовал, когда хотел обесценить мои чувства, мои страхи, мою боль. «Прекрати истерику, Катя». И теперь его мать использует ту же тактику.

По щекам снова текут слёзы, но я их даже не вытираю. Нет смысла. Они всё равно вернутся. Четвертый день я плачу, не переставая, и сухость в глазах уже стала привычной.

Стук в дверь выдёргивает меня из оцепенения. Не мама — она была час назад. Не врач — он заходит без стука.

— Войдите, — мой голос звучит надломленно, чужим.

В палату входят двое — мужчина в строгом костюме, с папкой в руках, и женщина в форме полицейского. Их лица серьёзны, сосредоточены.

— Екатерина Алексеевна Коршунова? — спрашивает мужчина, показывая удостоверение. — Следователь Игнатьев Сергей Петрович. Это лейтенант Соколова. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Внутри всё обрывается. Полиция. Следователь. Что ещё случилось? Что ещё судьба приготовила для меня?

— Что-то с детьми? — выпаливаю я, подаваясь вперёд. — С ними всё в порядке?

— С детьми всё в порядке, насколько нам известно, — отвечает следователь, присаживаясь на стул у моей кровати. — Мы здесь по поводу пожара в вашем доме.

Пожар. Дым. Запертая дверь. Воспоминания обрушиваются с новой силой, и я вздрагиваю.

— Нам стали известны новые обстоятельства, — продолжает следователь, открывая папку. — Вчера был произведён обыск автомобиля вашего мужа, Михаила Андреевича. В багажнике обнаружены следы горюче-смазочной жидкости — той же, что была использована при поджоге вашего дома.

Мир вокруг замирает. В ушах звенит. Миша. Миша действительно пытался... убить нас? Меня и детей? Собственных детей?

— Нет, — шепчу я, качая головой. — Нет, этого не может быть. Он любит детей. Он бы никогда...

— Факты говорят об обратном, — голос следователя звучит почти сочувственно. — Криминалистическая экспертиза подтвердила: это одно и то же вещество. Кроме того, в машине найдены перчатки со следами той же жидкости и обгоревшая спичка.

Меня начинает трясти. Перед глазами темнеет. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли.

— Где он? — выдавливаю я. — Где Миша сейчас? Вы его арестовали?

Следователь и лейтенант обмениваются взглядами.

— В том-то и дело, Екатерина Алексеевна, — следователь вздыхает. — Михаила Андреевича нигде не могут найти. Он не появлялся в офисе уже четыре дня, не отвечает на звонки. Его мать утверждает, что не знает о его местонахождении.

— Он сбежал, — это не вопрос, а утверждение. Внутри растёт холодная ярость. — Поджёг дом с собственными детьми и сбежал.

— Мы ведём розыск, — говорит лейтенант Соколова. — Проверяются все возможные места его пребывания. Оформляется запрет на выезд из страны.

Я смотрю на них и вдруг начинаю смеяться. Смех рвётся из груди — надломленный, истерический, больше похожий на рыдания.

— Поздно, — выдавливаю я сквозь этот ужасный смех. — Он давно всё спланировал. Заблокировал счета, подготовил поджог, настроил свою мать против меня... Он уже далеко.

Следователь смотрит на меня с тревогой.

— Екатерина Алексеевна, вам нужно успокоиться. Это важно для расследования. Нам нужны ваши показания.

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь совладать с собой. Они правы. Сейчас не время для истерики. Сейчас время действовать.

— Спрашивайте, — говорю я, вытирая слёзы. — Я расскажу всё, что знаю.

Следующий час проходит в вопросах и ответах. Я рассказываю о странностях перед пожаром, о заблокированных счетах, о чёрной машине, следившей за мной, о том, как была заперта входная дверь в ночь пожара. Они записывают каждое слово, время от времени уточняя детали. Когда я заканчиваю, следователь Игнатьев закрывает блокнот и смотрит мне прямо в глаза.

— Екатерина Алексеевна, судя по всему, ваш муж действительно планировал избавиться от вас, — говорит он прямо. — Возможно, чтобы не делить имущество при разводе, возможно, из мести... Мотивы мы ещё выясняем. Но одно ясно: вам и детям повезло, что вы проснулись вовремя.

Повезло. Да, повезло. Мы могли сгореть заживо в собственном доме. Могли задохнуться от дыма, не успев проснуться. По спине пробегает холодок.

— А дети... — начинаю я, но горло перехватывает. — Они ведь с его матерью. Если он был способен на такое...

— Мы уже связались с органами опеки, — говорит лейтенант Соколова. — Новые обстоятельства дела будут учтены при рассмотрении вопроса о временном размещении детей. Вероятно, решение будет пересмотрено.

Надежда. Слабая, как первый луч солнца после долгой ночи, но всё же надежда.

— Когда? — спрашиваю я, и мой голос дрожит от напряжения. — Когда я смогу увидеть своих детей?

— Это решает опека, не мы, — следователь разводит руками. — Но мы сделаем всё возможное, чтобы ускорить процесс. А пока... выздоравливайте, Екатерина Алексеевна. Вы пережили страшное потрясение.

Когда они уходят, я остаюсь в тишине палаты, наедине со своими мыслями. Миша. Человек, с которым я прожила десять лет. Отец моих детей. Он действительно хотел нас убить. Сжечь заживо в нашем собственном доме.

Закрываю глаза, и перед внутренним взором проносятся воспоминания. Наша свадьба, рождение Пети, потом Маши, семейные праздники, поездки на море... Всё было ложью? Всё, от первого до последнего дня?

Слёзы снова текут по щекам, но теперь в них нет отчаяния. Только гнев. Холодный, расчётливый гнев. Ты хотел нас уничтожить, Миша? Не вышло. Я выжила. И я буду бороться.

Телефон на тумбочке вибрирует. Сообщение от Светы: «Я говорила с Евгенией Хмелевской. Она уже подала ходатайство о пересмотре решения опеки в свете новых обстоятельств. Держись, Катя. Мы справимся».

Мы. Вдруг осознаю, что я больше не одна. Мама, Света, адвокат, даже следователь с сочувствующим взглядом — теперь на моей стороне есть люди. Люди, которые верят мне. Которые хотят помочь.

И с этой мыслью внутри меня что-то меняется. Будто переключатель щёлкает, переводя меня из режима жертвы в режим бойца. Я больше не буду плакать, не буду жалеть себя. Я буду бороться. За своих детей, за свою жизнь, за своё будущее.

Беру телефон, набираю номер Евгении.

— Это Катя, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, уверенно. — Я знаю о ходатайстве. Что ещё мы можем сделать, чтобы вернуть моих детей? Я готова на всё. Абсолютно на всё.

И когда она начинает говорить о стратегии, о доказательствах, о психологических экспертизах, я слушаю внимательно, запоминаю каждое слово. Потому что это война. И я намерена её выиграть.

Ради Пети и Маши. Ради себя самой. Ради того будущего, которое пытались у нас отнять, но которое мы всё-таки построим. Вместе.

Больничный коридор кажется бесконечным. Шаги эхом отдаются от стен, а запах антисептика, с которым я жила последние девять дней, впитался, кажется, в кожу. Мама идёт рядом, крепко держа меня под руку, будто боится, что я упаду. Но я не упаду. Больше никогда.

— Вещи все собрала? — спрашивает она, хотя прекрасно знает, что у меня почти ничего нет. Сумка с двумя сменами белья и свитером, который она принесла из дома. Вот и все мои пожитки.

— Да, — голос звучит сильнее, чем я ожидала. — Всё собрала.

Врач уже подписал выписку. "Острая реакция на стресс. Состояние стабилизировано. Рекомендован амбулаторный приём антидепрессантов и регулярные сеансы с психотерапевтом." Улыбался, говорил, что я молодец, что быстро пошла на поправку. Не знает, что выздоровела я не благодаря лекарствам, а благодаря гневу, который теперь горит внутри меня ровным, жарким пламенем.

Выходим на крыльцо больницы. Весеннее солнце слепит глаза, и я щурюсь. Кажется, за эти дни я забыла, каким ярким бывает мир. Света ждёт у своей машины, машет рукой, улыбается. Она теперь всегда рядом — странный поворот судьбы, превративший любовницу мужа в самую близкую подругу.

— Как ты? — спрашивает она, когда мы подходим.