— Екатерина? — он протягивает руку. — Андрей Соколов. Проходите, пожалуйста.

Заходим в кабинет — светлый, уютный, с мягкими креслами и игрушками в углу для детей. Стены тёплого бежевого цвета, на подоконнике живые цветы. Не похоже на стерильный медицинский кабинет — скорее, на гостиную друга.

— Вы, должно быть, Петя и Маша, — Андрей приседает на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. — Я Андрей. Очень рад познакомиться.

Маша прячется за мою ногу, Петя настороженно кивает.

— Здесь есть игрушки, — Андрей показывает на угол с конструктором, мягкими игрушками, настольными играми. — Можете поиграть, пока я поговорю с мамой. Или можете послушать, если хотите. Как вам удобнее.

Дети переглядываются, потом медленно идут к игрушкам. Андрей предлагает мне сесть, сам занимает кресло напротив.

— Сначала расскажите мне общую картину, — говорит он, доставая блокнот. — Не вдаваясь в детали, если не готовы. Просто чтобы я понимал, с чем мы работаем.

И я рассказываю. Коротко, без эмоций — измена Миши, пожар, борьба за опеку, похищение, поиски в Турции. С каждым словом чувствую, как напряжение немного отпускает. Андрей слушает внимательно, не перебивая, только изредка кивая.

— Это... очень много для детей такого возраста, — говорит он наконец. — И для вас тоже, если честно. Как вы сами справляетесь?

Вопрос застаёт меня врасплох. Никто не спрашивал об этом. Все спрашивали о детях, об обстоятельствах дела, о Мише. Но никто — обо мне.

— Я... справляюсь, — говорю неуверенно. — Должна справляться. Ради них.

— Должна, — повторяет он мягко. — Интересное слово. Вы многое делаете, потому что должны? Или потому что хотите?

Смотрю на него, не зная, что ответить. Правда в том, что последние месяцы я просто функционировала на автопилоте. Делала то, что нужно, не задумываясь о своих чувствах, желаниях, потребностях.

— Я не думала об этом, — признаюсь я тихо.

— Понимаю, — он кладёт блокнот на стол. — Екатерина, дети чувствуют ваше состояние. Если вы измотаны, если не заботитесь о себе — они это видят. И это добавляет им тревоги. Поэтому помимо работы с детьми, я бы порекомендовал и вам консультации. Не обязательно со мной, если не комфортно, но с кем-то.

Идея ходить к психологу самой кажется странной. Я же не та, у кого проблемы. Это Миша виноват. Это он разрушил нашу жизнь.

— Я подумаю, — говорю уклончиво.

Андрей кивает, не настаивая:

— А теперь давайте поговорим о Пете и Маше. Как они ведут себя дома? Есть ли кошмары, перепады настроения, агрессия?

— Петя стал замкнутым, — рассказываю я, глядя на сына, который сосредоточенно строит башню из кубиков. — Почти не разговаривает. А Маша... она снова начала мочиться в постель. Как в три года. И боится оставаться одна, даже в другой комнате.

— Это нормальные реакции на травму, — успокаивает Андрей. — Регрессия — возвращение к более раннему поведению — типичный способ психики справиться со стрессом. Не нужно ругать её или заострять внимание. Просто поддерживайте.

— А Петя? Он винит себя. Говорит, что должен был защитить сестру, когда их забрала бабушка.

Андрей качает головой. — Он думает, что раз он старший, то должен был что-то сделать. Это тоже частая реакция. Мы поработаем над этим. Помогу ему понять, что он ребёнок, а ответственность лежит на взрослых.

Облегчение накатывает волной. Он знает, что делать. Он видел подобное раньше. Он поможет.

— Сколько времени займёт... лечение? — спрашиваю я.

— Это не лечение, — мягко поправляет он. — Это поддержка. Сопровождение. Дети не больны — они травмированы. И восстановление займёт столько времени, сколько потребуется. Месяцы, может быть, годы. Но мы будем двигаться их темпом, без давления.

Годы. Ещё годы жить последствиями того, что сделал Миша. Но что делать? Альтернативы нет.

— Я готова делать всё, что нужно, — говорю я твёрдо.

— Вижу, — Андрей улыбается, и эта улыбка тёплая, искренняя. — У ваших детей замечательная мама. Они справятся. Вы все справитесь.

Его уверенность передаётся мне, и впервые за долгое время я чувствую проблеск надежды. Может быть, действительно всё будет хорошо. Не сразу, не завтра, но когда-нибудь.

Андрей встаёт, подходит к детям:

— Петя, Маша, хотите показать мне, что вы построили?

Они с энтузиазмом демонстрируют свои творения — Петя башню из кубиков, Маша семью мягких игрушек, которую рассадила на диване. Андрей задаёт вопросы, хвалит, смеётся вместе с ними. И я вижу, как они расслабляются, как начинают ему доверять.

— В следующий раз поиграем подольше, — обещает он в конце сеанса. — А пока — домашнее задание. Нарисуйте дома рисунок на тему "Моё безопасное место". Где вы чувствуете себя в безопасности? Что это за место?

Дети кивают, берут по конфете из вазочки на столе — Андрей разрешает.

У двери он задерживает меня на секунду:

— Екатерина, вы проделали невероятную работу. Вырвали детей из опасности, пересекли полмира, чтобы их найти. Вы герой для них. Но героям тоже нужен отдых. Пожалуйста, позаботьтесь о себе тоже.

Его слова западают глубоко. Киваю, не доверяя голосу, и выходим с детьми в коридор.

По дороге домой Маша болтает о том, как ей понравился "дядя Андрей". Петя молчит, но я замечаю, что его плечи не так напряжены, лицо чуть спокойнее.

Может быть, всё действительно будет хорошо. Со временем. С помощью. С любовью.

Мы справимся. Вместе.

Зал суда встречает меня уже знакомой атмосферой официальной строгости. Но сегодня всё иначе. Сегодня не я отстаиваю право на детей. Сегодня Михаил и его мать предстанут перед правосудием за попытку убийства и похищение.

Сижу на скамье для свидетелей, руки сложены на коленях, чтобы не видели, как они дрожат. Рядом Света — моя неизменная опора. Позади нас мама, которая взяла выходной, чтобы быть здесь. Дети остались с Андреем Соколовым — после трёх месяцев терапии они ему полностью доверяют, и я знаю, что они в надёжных руках.

Андрей... Даже мысль о нём вызывает странное тепло в груди. За эти месяцы он стал больше, чем просто психологом детей. Стал другом. Опорой. Человеком, с которым я могу говорить часами после сеансов с детьми, обсуждая не только их прогресс, но и свои страхи, надежды, планы на будущее.

Двери зала открываются, и конвой вводит Михаила. Он похудел, побледнел, выглядит чужим, почти незнакомым. Но взгляд всё тот же — холодный, расчётливый. Наши глаза встречаются на секунду, и я вижу в них ненависть. Чистую, неприкрытую ненависть.

Следом вводят Анну Петровну. Она постарела на десять лет за эти месяцы. Седые волосы, которые раньше были идеально уложены, теперь просто собраны в пучок. Лицо осунувшееся, глаза потухшие. Она не смотрит на меня, уставившись в пол.

— Встать! Суд идёт! — командует секретарь.

Судья — мужчина лет шестидесяти с суровым лицом — занимает своё место. Начинается процесс, которого я ждала и боялась одновременно.

Прокурор встаёт, начинает перечислять обвинения. Покушение на убийство путём поджога. Мошенничество со страховкой. Похищение детей. Незаконное пересечение границы. Список длинный, каждый пункт — как удар молотом.

— Подсудимый Коршунов Михаил Андреевич, — голос прокурора звучит сухо, официально, — признаёте ли вы свою вину?

Миша встаёт, расправляет плечи:

— Не признаю. Я невиновен во всех предъявленных обвинениях.

Зал ахает. Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. Даже сейчас, даже перед лицом неопровержимых доказательств он продолжает лгать.

— Подсудимая Коршунова Анна Петровна?

Она встаёт медленно, будто каждое движение даётся с трудом:

— Я... частично признаю вину. В похищении внуков. Но я не знала о планах сына устроить пожар. Не знала, что он хотел... — голос срывается, — убить их.

Прокурор кивает, открывает папку с документами:

— Суду представляются новые доказательства, полученные в ходе следствия. Переписка между подсудимыми, датированная за месяц до пожара.